Однополярность

Критика концепции многополярности ведется по методологическим основаниям. Акцент в ней делается на вопросе о критериях. Под многополярностью понимается структура мира, для которой характерно наличие нескольких полюсов-центров, сопоставимых между собой по соответствующим потенциалам. Именно так обстояло дело в период "европейского концерта" XIX в. Ситуация, для которой характерен "уход в отрыв" по показателю совокупной мощи всего одной страны, должна указывать на возникновение той или иной формы однополярности.

На базе такой логики были предложены концепции "плюралистической однополярности" (А. Богатуров) и российский вариант идеи "глобального демократического мира", или "глобального Рах Democrática" (В. Кулагин), каждая из которых представляла собой соответственно реалистическую и либеральную версии сходного по существу видения ситуации.

Согласно идее "плюралистической однополярности" мир после холодной войны не превратился в чисто американский мир, Рах Americana, потому что роль единственного полюса в нем заняли не одни США, а США в плотном окружении своих ближайших союзников в лице "Группы семи". Члены этой группы, хотя и не обладали возможностями, сравнимыми с американскими, все же имели возможность умерять амбиции США, немного менять их направление и влиять на поведение этой державы в мире.

Концепция "Рах Democrática" тоже исходила из идеи не единичного, а "группового полюса" и тоже включала в его состав страны "Группы семи". По в ней акцент делался на принадлежность стран полюса не к группе наиболее развитых и влиятельных государств планеты, а к кругу демократических государств. Подразумевалось, что "Группа семи", состоящая из демократических стран, объективно действует "по мандату" всех демократий в интересах демократического мира как целого.

Остановимся подробнее на концепции "плюралистической однополярности", широко используемой в политическом анализе и представляющейся наиболее адекватной существующему мировому порядку. Выделим следующие аспекты концепции — структура группового лидерства, правила поведения ведущих государств в современном мире, механизмы регулирования мирового порядка.

С начала XXI в. структура группового лидерства (фактически это страны Большой восьмерки) начала меняться. Началась внутренняя сегрегация американских партнеров: отношения Великобритании и Японии с США оказались более тесными, а политическое сотрудничество между США, Германией и Францией стало несколько более ограниченным. Одновременно иерархия, основанная па отношениях "группового полюса" и остального мира, становится менее жесткой. Это происходит за счет ограничения эффективности политики США "зонами отторжения" — секторами пассивного сопротивления лидерским импульсам со стороны малых и средних стран. Это вероятнее всего в Азии, страны которой не только наращивают способность "мягко бойкотировать" политику больших держав, но и учатся влиять на эту политику "изнутри" самих больших стран за счет миграции азиатского населения в державы-лидеры и использования мигрантами разнообразных форм давления на принимающие страны. Также "зона неприятия" возникла в лице части исламского мира.

Отдельно стоит сказать об отношениях Китая и России с мировым центром. Россия после распада СССР с большим трудом сумела приобщиться к наиболее влиятельным странам посредством сближения с Западом. Но она выступает в роли партнера США очень избирательно: по некоторым вопросам Россия поддерживает Вашингтон (например, борьба с терроризмом), по большинству же — дистанцируется от него (американская ПРО в Европе, расширение НАТО, война в Ираке 2003 г., ДОВСЕ, глобальная энергетическая безопасность и т.д.). Китай, не входя в группу лидеров, оказывает влияние на современный мировой порядок благодаря наличию быстро растущего экономического потенциала, статуса мощной военной державы, а также колоссального ресурса народонаселения. Вместе с тем спектр политического сотрудничества Китая с "Группой семи" ограничен. В рамках современного миропорядка Китай представляет собой "играющую по правилам" оппозицию.

Среди новых элементов правил поведения ведущих держав в современном мире следует назвать принципы гуманитарной интервенции, нелегитимности авторитарных режимов, интервенции возмездия, превентивного вмешательства.

Строго говоря, гуманитарные интервенции существовали в международных отношениях еще в период холодной войны (ввод вьетнамских войск в Камбоджу в 1978 г. для свержения правительства Пол Пота; вмешательство Индии в 1971 г. в ситуацию в Восточном Пакистане, где в результате сочетания гражданской войны с природной катастрофой возникла угроза катастрофы гуманитарной; акция Танзании против Уганды, которая привела к свержению репрессивного режима Иди Амина). Но все эти ситуации были исключениями в международной практике. Они не получали формального одобрения международного сообщества, а в ряде случаев даже порицались за вмешательство во внутренние дела других государств.

Новизна ситуации второй половины 1990-х гг. состояла в том, что в ходе конфликтов на территории бывшей Югославии (Босния 1995 г. и сербский край Косово 1999 г.) США и страны НАТО стали упорно добиваться легитимизации практики гуманитарных интервенций. Имелось в виду закрепить своего рода новую универсальную норму международной жизни, поддержав ее решениями ООН. Достигнуть этого до сегодняшнего дня практически не удалось. Силовые операции и в Боснии, и в Косово были осуществлены странами НАТО фактически вне сотрудничества с ООН. Аналогичный результат имел место и в случае российской военной операции гуманитарного характера в Южной Осетии (август 2008 г.). СБ ООН так и не смог принять оправдательную резолюцию по этому инциденту. Едва ли не единственным исключением явилась гуманитарная интервенция НАТО в Ливии в 2011 г., которая была санкционирована СБ ООН, хотя и приобрела характер не совсем тот, на который рассчитывал Совбез.

Еще сложнее обстоит дело с легализацией принципа нелегитимности авторитарных режимов. В разгар боевых действий НАТО против Сербии в Косово в 1999 г. руководители альянса стали добиваться "делегитимизации" правительства

Сербии по главе со С. Милошевичем, чтобы изменить внешнеполитический курс этой страны. Просто объявить Милошевича "незаконным" правителем было трудно, поскольку он был демократически избранным президентом. Поэтому был избран другой путь. От лица Международного трибунала по бывшей Югославии (образован в 1993 г.) Милошевичу было предъявлено обвинение в совершении преступлений против человечности в Косово. Прокуратурой трибунала был выдан ордер на его арест. Это был беспрецедентный случай в истории международных отношений: орган международного правосудия выдал ордер на арест действующего главы суверенного государства. Это была попытка утвердить в международных отношениях принцип избирательной легитимности правительств суверенных государств. Естественно, вопрос встал о критериях избирательности. Ответом же неизбежно оказывались политические предпочтения ведущих государств и их, как показывает практика, двойные стандарты.

В конкретном случае с Милошевичем вопрос о легитимности увязывался с правами человека. Именно такая аргументация выдвигалась силами НАТО, когда они перешли от защиты ливийских повстанцев к свержению ливийского режима Муамара Каддафи и ликвидации самого диктатора. Однако подобный вопрос может ставиться и по другим основаниям, как это было с Саддамом Хусейном — бывшим лидером Ирака, казненным американскими оккупационными властями за множественные нарушения международного права.

И гуманитарная интервенция, и нелегитимность авторитарных режимов идут вразрез с основополагающим принципом международных отношений, на который они опираются со времен Вестфальского мира, — невмешательство во внутренние дела суверенных государств. Этот принцип сегодня оспаривается — наиболее активно США. Но как показали события августа 2008 г. в Южной Осетии, Россия также нарушила этот принцип, хотя представила множественные доказательства правомерности своих действий, основанных тоже на международном праве. Вместе с тем широкий круг других государств отказывается признавать законность нарушения принципа невмешательства, ссылаясь на международные документы, включая Устав ООН (действия России практически не нашли поддержки в мире). Поэтому можно говорить о тенденции к "преодолению" принципа суверенности государств как об одной из черт мировой политики лишь имея в виду, что она признается легальной только ведущими державами мира, да и то не всегда и не всеми (несогласие Франции и Германии с интервенцией против Ирака в 2003 г.).

В начале 2000-х гг. мотивация интервенций расширилась. Помимо вмешательства по гуманитарным мотивам, США стали практиковать "интервенции возмездия" и "превентивные вмешательства". Предпринимая первые, США заявляли о стремлении "наказать" и одновременно побудить "исправиться" страны, против которых была направлена акция. Начиная вторые, они ссылались на секретные заключения спецслужб, согласно которым страна — будущий объект вторжения занималась деятельностью, способной угрожать безопасности других стран (например, разрабатывая ОМУ). Примером интервенции возмездия была война за свержение режима талибов в Афганистане (2001—2002), поскольку именно талибов обвиняли в укрывательстве международной террористической сети Усамы бен Ладена. Подобные акции ранее и в последнее время неоднократно совершал Израиль, производя бомбардировки Южного Ливана, где базируются террористические группировки, совершающие акции на его территории. Турция также регулярно проводит "интервенции возмездия" в иракском Курдистане. Пример превентивного вмешательства — иракская война 2003 г., поводом для которой послужила информация американских спецслужб о намерении Багдада создать и начать накопление на своей территории химического и бактериологического оружия.

Таким образом, за минувшие полтора десятилетия группа влиятельных стран международного сообщества предприняла попытки дополнить свод правил и принципов, на которых основывается мировой порядок, за счет внедрения в него на правах общепризнанных ряд норм. Ни одно из этих нововведений сегодня не является в полной мере легитимным, но они уже оказали и еще могут оказать практическое влияние на международные отношения.

При характеристике современных механизмов регулирования миропорядка можно констатировать, что за последние полтора десятилетия произошла реорганизация глобальных структур мироуправления таким образом, что наряду с универсальным по охвату и официальным по статусу ооновским механизмом сложился полузакрытый (по избранности допущенных в него членов) и неформальный (по типу принятия решений) механизм "Группы восьми". Россия является его фактическим членом, хотя ее реальное положение все же отличается от остальных участников С8: ряд "семерочных" механизмов продолжает существовать в валютно-финансовых и некоторых экономических вопросах, а также — что более существенно — существуют серьезные разногласия между Россией и ее партнерами по "восьмерке" по ключевым вопросам мировой политики.

В настоящее время полуформальная коалиция семи членов "восьмерки" с блоком НАТО (шесть членов являются членами НАТО) по фактическому воздействию па мировую политику стала вровень с ООН. Между этими двумя ветвями мирорегулирования — формальной (ООН) и неформальной (старые члены "восьмерки" и НАТО) -развернулась настоящая конкуренция, в которой вторая обладает рядом преимуществ.

Неформальная ветвь более эффективна в принятии решений. Старые члены "восьмерки" представляют собой однородные в политико-идеологическом и социально-экономическом отношении государства и им проще "притирать" свои интересы, чем разнородным субъектам, составляющим большинство ООН. Другим преимуществом является замкнутость старых членов "восьмерки" на НАТО. ООН не имеет собственных вооруженных сил, поэтому любое потенциальное решение СБ ООН о силовых санкциях грозит перерасти в громоздкое согласование. Старые члены "восьмерки", напротив, могут мобилизовать свои военные ресурсы быстрее, руководить ими слаженнее и применять в собственных политических интересах.

Правда, страны НАТО и Япония предпочитают по возможности действовать с санкции ООН, но получение мандата ООП, как показал опыт конца 1990-х — начала 2000-х гг., не является "категорическим императивом", если речь идет об интересах США или группы стран НАТО.

Ситуация усугубляется положением внутри ООН. Затянувшееся обсуждение о ее реформировании не дает позитивных результатов. Острие критики направлено против Совета Безопасности, внутри которого, в соответствие с Уставом ООН, сохраняется преимущественный статус ограниченного круга пяти постоянных членов, обладающих правом вето на рассматриваемые решения. Дискуссия о неадекватности ООН работает на "моральную делигитимизацию" этой организации и основанной на ней системе мирополитического регулирования.

Наряду с двумя ветвями механизма регулирования мирового порядка — универсальной (ООП) и институционально-групповой ("восьмерка" + НАТО) в мире стали проступать контуры третьей ветви — индивидуально-групповой, представленной узкой коалицией стран, независимо от институциональной принадлежности последних. Ситуативные коалиции США с Великобританией и Россией во время второй афганской войны (2001^2002), американо-британская коалиция против Ирака в 2003 г., тандем западноевропейских членов НАТО в гуманитарной интервенции против режима Каддафи — примеры регулирования мирового порядка посредством третьей ветви.

В инструментарии санкций за нарушение порядка в современных международных отношениях по сравнению с периодом холодной войны тоже заметны изменения. Внешне картина на первый взгляд выглядит так, будто регулирование международных отношений при помощи права становится все более важным. Но на самом деле реальность значительно сложнее. В начале XXI в., наряду с ростом внимания к правовому регулированию мирового порядка, развивается тенденция не к ограничению использования силы, а наоборот, к расширению сферы ее применения именно под предлогом внедрения новых норм и правил мирового порядка.

Идею о доминировании в современном мире группы развитых стран во главе с США разделяет также В. Кремешок. При этом Кремешок вычленяет свой ракурс данного видения миропорядка: он делает акцент на отношениях развитых стран с группой стран "переходного" типа — Россией, Китаем, Индией, Бразилией, Южной Африкой, Мексикой и целым рядом других достаточно крупных и потенциально мощных государств. Кремешок считает, что эти отношения уже породили и еще могут вызвать как минимум два крупных системных противоречия.

Первое — противоречие между развитыми и переходными странами. Если бы задачи экономического и социального прогресса стран переходного типа оказались решенными и они добились бы высоких показателей производства

ВВП на душу населения, то не последовало ли бы за этим их требование пересмотреть сложившуюся в мировой политике и Экономике иерархию отношений и систему ответственности? Ведь одно дело, когда заметных успехов в экономическом развитии добиваются страны масштабов Южной Кореи или Сингапура: это сказывается на конъюнктуре рынка, но не затрагивает основ сложившегося механизма принятия решений в глобальном масштабе. Совсем другое дело, когда впечатляющих успехов в экономике и техническом развитии добиваются крупные страны, вроде России, Китая, Индии или Бразилии. Так, Китай совершенно обоснованно ставит вопрос о своем участии в работе "восьмерки" развитых стран. Индия и Бразилия вслед за Японией и Германией настаивают на реформе СБ ООН и своем месте в нем в качестве постоянных членов. В этих условиях в системе миропорядка возникает напряженность, которая связана прежде всего со стремлением развитых стран во главе с США несколько замедлить процесс включения развивающихся стран в свои ассоциации и институты (например, России в ВТО). В свою очередь, страны переходного типа, осознав этот поворот в политике развитых стран, стали всерьез задумываться над возможностями интеграции в собственной среде (например, в рамках ШОС).

Речь пока еще не идет о конфронтации между "Севером" и "Югом", между развитыми и развивающимися странами, замечает Кременюк. Между тем стало ясно, что формируются две разные подсистемы отношений, у которых складываются разное видение ситуации в мировой политике и разные устремления: развитые страны во главе с США хотят во что бы то ни стало сохранить имеющийся порядок, статус-кво и свое доминирующее положение в нем, а развивающиеся — хотят добиться большей роли в решении мировых проблем уже сейчас, не дожидаясь, когда социально-экономический прогресс выведет их в число счастливчиков.

Существует и вторая серьезная проблема современной мировой политики: опасность соперничества между развивающимися странами, их борьба за преференциальные отношения с группой развитых стран. Если учесть имевшиеся в прошлом трения и споры между ними (СССР/Россия -Китай, Индия — Китай, Индия — Пакистан), то понятно, что речь идет о тревожной перспективе, полагает Кременюк.

Своеобразным симбиозом реалистической по своим посылкам и идеалистической по видению перспектив современного миропорядка является совместная работа В. Л. Иноземцева и С. А. Караганова, посвященная анализу противоречий между "центром" и "периферией", Севером и Югом, "миром порядка и миром хаоса, постсовременным и современным (который они называют даже пресовременным. — Г. Д.) миром". Любопытно, что авторы берут за основу миросистемную теорию неомарксизма, "переворачивая" ее постулаты таким образом, что основным источником угрозы современному миропорядку оказываются не страны "центра", а наоборот — страны "периферии", которые необходимо "цивилизовать". Мы называем эту версию "теорией нового колониализма".

Авторы исходят из того, что большую часть третьего мира и значительную часть второго мира составляют так называемые падающие (Jailing) или несостоявшиеся (Jailed) государства. Всего таких стран в мире 35. Эти страны лишь формально считаются суверенными. Они не способны к самостоятельному развитию и представляют собой серьезную угрозу международной стабильности. От них исходит угроза терроризма, распространения ОМУ, разрушения локальных экосистем, масштабных эпидемий. Примеры таких стран особенно многочисленны в Африке и Азии, но весьма заметны и на территории бывшего Советского Союза: среднеазиатские (ныне центральноазиатские) республики, жившие на протяжении десятилетий за счет ресурсов, технологий и интеллектуального капитала России, сегодня представляют собой сырьевые экономики с полуфеодальной политической системой. Раскол существующей цивилизации становится одной из определяющих черт нашего времени.

Низкий человеческий потенциал падающих или несостоявшихся государств, авторитаризм их правителей, а также порожденное глобализацией серьезное обесценение ресурсов при одновременном возрастании значения технологий и знаний сводят к нулю шансы самостоятельного развития этих стран. Более того, гуманитарная помощь, оказываемая западными странами, как правило, развращает население и власти падающих или несостоявшихся государств, не способствуя модернизации их экономик и общественных структур, порождая иждивенчество и коррупцию. Похожий эффект вероятен и в случае предоставления этим странам каких-то специальных торговых преференций. Авторы концепции нового колониализма связывают такую ситуацию с тем, что основу экспорта данных стран составляют сырьевые товары, а история не знает примеров успешной структурной перестройки сырьевых экономик в условиях высоких мировых цен на ресурсы.

Отсюда вывод: управление протекающими в этой части мира процессами, установление над ними минимального контроля — залог укрепления столь необходимой для мирового развития политической стабильности. Это позволит модернизировать сами отстающие страны и регионы, снизить глобальную напряженность, заполнить "вакуум безопасности".

Действующие системные инструменты мирового порядка не пригодны для этого. ООН не смогла добиться создания системы коллективной безопасности, сформировать эффективные международные вооруженные силы, способные нс только поддерживать, но и навязывать мир, предотвращать конфликты, противодействовать распространению ОМУ. В условиях после окончания холодной войны дезориентирован и наиболее мощный международный военно-политический альянс — НАТО. Он продемонстрировал свою неспособность наказать агрессоров, нанесших 11 сентября 2001 г. удар по Соединенным Штатам, а два с половиной года спустя — по Европе (Испания). За последнее время альянс включил в себя более десятка новых членов, но так и не переосмыслил основные элементы своей стратегии, de facto раскололся в связи с военной операцией в Ираке и более чем осторожно рассматривает возможное расширение своей зоны ответственности. Наконец, ответ на вызовы, идущие от падающих и несостоявшихся государств, напрямую связан с теми или иными формами краткосрочного (а возможно, и продолжительного) ограничения столь важного фактора в системе международных институтов, как национальный суверенитет. Однако правомерность подобного ограничения в современном мире практически не признается.

"Что же делать?" — задаются вопросом В. Иноземцев и С. Караганов. По сути, они предлагают два варианта ответа, оба выглядящие достаточно идеалистически с позиций сегодняшнего дня. Первый — "отгораживание" "центра" от "периферии". Авторы концепции признают, что эта идея неполиткорректна. Однако отмечают, что элементы такого подхода просматриваются в политике развитых стран, которые, провозглашая необходимость содействовать развитию, на деле сокращают помощь, по сути, уходят от нищающей и деградирующей Африки. Даже Европа, остающаяся крупнейшим источником гуманитарной помощи, все больше концентрируется на собственных проблемах и на ситуации в сопредельных государствах в ущерб своей международной политической активности.

Второй ответ на вызов со стороны проблемных стран видится авторам концепции "нового колониализма" в том, чтобы группа ведущих демократических и наиболее мощных государств навязала неблагополучным государствам элементарный порядок, взяв их под свое коллективное управление. Практическое выполнение этой идеи видится следующим образом. Необходимы реформа ООН и коррекция международного права, состоящая в том, чтобы вернуться к исходному варианту Устава ООН, в котором не предусматривалось право наций на самоопределение, а также прописать процедуру исключения или временной приостановки членства в ООН той или иной страны. Странам "центра" следовало бы создать объединенные вооруженные силы, действующие под эгидой ООН, по управляемые представителями великих держав. В результате страны "центра" получат реальную возможность формулировать свои требования (обусловленные не произвольной заинтересованностью, а задачами борьбы с теми или иными опасными глобальными тенденциями) к остальным государствам. Главный инструмент давления на "периферию" — не сила оружия, а условие экономического, технологического и информационного партнерства с "центром", которые могут быть более или менее благоприятными. Впрочем, в исключительных случаях развитые страны могут прибегнуть к силе оружия. Для некоторых падающих и несостоявшихся государств придется восстановить статус подмандатных территорий с внешним управлением.

В качестве резюмирующего вывода В. Иноземцев и С. Караганов пишут: важным следствием трансформации мирового порядка в XXI в. "станет отказ от "демократизации" международных отношений, от учета мнения падающих и несостоявшихся государств и их поддержки и, наконец, от соглашательской политики, намеренно игнорирующей нарушения общепринятых норм и прав человека в странах "периферии", от курса на распространение оружия массового уничтожения и спонсирование террористической активности. Коалиция развитых стран сможет устанавливать нормы повеления на международной арене, а также правила, ограничивающие степень свободы правительств в отношении собственных граждан".

Трудно представить, чтобы эти идеи воплотились в жизнь в обозримой перспективе, по крайней мере, по трем причинам как политического, так и экономического характера. Во-первых, история не знает "обратного хода" и отказ от права наций на самоопределение и суверенитета как базовых принципов международного нрава нереален. Во-вторых, упомянутый "центр", состоящий из великих держав, далеко не столь консолидирован, чтобы выполнять столь амбициозные задачи, которые предлагают ему авторы концепции "нового колониализма". В-третьих, "цивилизовать" "периферийные" территории — совершенно не выполнимая задача в экономическом плане. К сожалению, всех финансовых и материально-технических ресурсов мира достаточно только для поддержания соответствующего уровня благосостояния двух десятков развитых стран. Если кого-то надо будет "подтягивать", для этого понадобится понизить свои стандарты.