Л.Н.Толстой. В чем моя вера?

 

Я прожил на свете 55 лет и, за исключением 14 или 15 детских, 35 лет я

прожил нигилистом в настоящем значении этого слова, то есть не социалистом и

революционером, как обыкновенно понимают это слово, а нигилистом в смысле

отсутствия всякой веры.

Пять лет тому назад я поверил в учение Христа -- и жизнь моя вдруг

переменилась: мне перестало хотеться того, чего прежде хотелось, и стало

хотеться того, что прежде не хотелось. То, что прежде казалось мне хорошо,

показалось дурно, и то, что прежде казалось дурно, показалось хорошо. Со

мной случилось то, что случается с человеком, который вышел за делом и вдруг

дорогой решил, что дело это ему совсем не нужно, -- и повернул домой. И все,

что было справа, -- стало слева, и все, что было слева, -- стало справа:

прежнее желание -- быть как можно дальше от дома -- переменилось на желание

быть как можно ближе от него. Направление моей жизни -- желания мои стали

другие: и доброе и злое переменилось местами. Все это произошло оттого, что

я понял учение Христа не так, как я понимал его прежде.

Я не толковать хочу учение Христа, я хочу только рассказать, как я

понял то, что есть самого простого, ясного, понятного и несомненного,

обращенного ко всем людям в учении Христа, и как то, что я понял,

перевернуло мою душу и дало мне спокойствие и счастие.

Я не толковать хочу учение Христа, а только одного хотел бы: запретить

толковать его.

Все христианские церкви всегда признавали, что все люди, неравные по

своей учености и уму, -- умные и глупые, -- равны перед Богом, что всем

доступна Божеская истина. Христос сказал даже, что воля Бога в том, что

немудрым открывается то, что скрыто от мудрых.

Не все могут быть посвящены в глубочайшие тайны догматики, гомилетики,

патристики, литургики, герменевтики, апологетики др., но все могут и должны

понять то, что Христос говорил всем миллионам простых, немудрых, живших и

живущих людей. Так вот то самое, что Христос сказал всем этим простым людям,

не имевшим еще возможности обращаться за разъяснениями его учения к Павлу,

Клименту, Златоусту и другим, это самое я не понимал прежде, а теперь понял;

и это самое хочу сказать всем.

Разбойник на кресте поверил в Христа и спасся. Неужели было бы дурно и

для кого-нибудь вредно, если бы разбойник не умер на кресте, а сошел бы с

него и рассказал людям, как он поверил в Христа.

Я так же, как разбойник на кресте, поверил учению Христа и спасся. И

это не далекое сравнение, а самое близкое выражение того душевного состояния

отчаяния и ужаса перед жизнью и смертью, в котором я находился прежде, и

того состояния спокойствия и счастия, в котором я нахожусь теперь.

Я, как разбойник, знал, что жил и живу скверно, видел, что большинство

людей вокруг меня живет так же. Я так же, как разбойник, знал, что я

несчастлив и страдаю и что вокруг меня люди также несчастливы и страдают, и

не видал никакого выхода, кроме смерти, из этого положения. Я так же, как

разбойник к кресту, был пригвожден какой-то силой к этой жизни страданий и

зла. И как разбойника ожидал страшный мрак смерти после бессмысленных

страданий и зла жизни, так и меня ожидало то же.

Во всем этом я был совершенно подобен разбойнику, но различие мое от

разбойника было в том, что он умирал уже, а я еще жил. Разбойник мог

поверить тому, что спасение его будет там, за гробом, а я не мог поверить

этому, потому что кроме жизни за гробом мне предстояла еще и жизнь здесь. А

я не понимал этой жизни. Она мне казалась ужасна. И вдруг я услыхал слова

Христа, понял их, и жизнь и смерть перестали мне казаться злом, и, вместо

отчаяния, я испытал радость и счастье жизни, не нарушимые смертью.

Неужели для кого-нибудь может быть вредно, если я расскажу, как это

сделалось со мной?

 

 

I

 

О том, почему я прежде не понимал учения Христа и как и почему я понял

его, я написал два большие сочинения: Критику догматического богословия и

новый перевод и соединение четырех Евангелий с объяснениями. В сочинениях

этих я методически, шаг за шагом стараюсь разобрать все то, что скрывает от

людей истину, и стих за стихом вновь перевожу, сличаю и соединяю четыре

Евангелия.

Работа эта продолжается уже шестой год. Каждый год, каждый месяц я

нахожу новые и новые уяснения и подтверждения основной мысли, исправляю

вкравшиеся в мою работу, от поспешности и увлеченья, ошибки, исправляю их и

дополняю то, что сделано. Жизнь моя, которой остается уже немного, вероятно,

кончится раньше этой работы. Но я уверен, что работа эта нужна, и потому

делаю, пока жив, что могу.

Такова моя продолжительная внешняя работа над богословием, Евангелиями.

Но внутренняя работа моя, та, про которую я хочу рассказать здесь, была не

такая. Это не было методическое исследование богословия и текстов Евангелий,

-- это было мгновенное устранение всего того, что скрывало смысл учения, и

мгновенное озарение светом истины. Это было событие, подобное тому, которое

случилось бы с человеком, тщетно отыскивающим по ложному рисунку значение

кучи мелких перемешанных кусков мрамора, когда бы вдруг по одному

наибольшему куску он догадался, что это совсем другая статуя; и, начав

восстановлять новую, вместо прежней бессвязности кусков, на каждом обломке,

всеми изгибами излома сходящимися с другими и составляющими одно целое,

увидал бы подтверждение своей мысли. Это самое случилось со мной. И вот

это-то я хочу рассказать.

Я хочу рассказать, как я нашел тот ключ к пониманию учения Христа,

который мне открыл истину с ясностью и убедительностью, исключающими

сомнение.

Открытие это сделано было мною так. С тех первых пор детства почти,

когда я стал для себя читать Евангелие, во всем Евангелии трогало и умиляло

меня больше всего то учение Христа, в котором проповедуется любовь,

смирение, унижение, самоотвержение и возмездие добром за зло. Такова и

оставалась для меня всегда сущность христианства, то, что я сердцем любил в

нем, то, во имя чего я после отчаяния, неверия признал истинным тот смысл,

который придает жизни христианский трудовой народ, и во имя чего я подчинил

себя тем же верованиям, которые исповедует этот народ, то есть православной

церкви. Но, подчинив себя церкви, я скоро заметил, что я не найду в учении

церкви подтверждения, уяснения тех начал христианства, которые казались для

меня главными; я заметил, что эта дорогая мне сущность христианства не

составляет главного в учении церкви. Я заметил, что то, что представлялось

мне важнейшим в учении Христа, не признается церковью самым важным. Самым

важным церковью признается другое. Сначала я не приписывал значения этой

особенности церковного учения. "Ну что ж, -- думал я, -- церковь, кроме того

же смысла любви, смирения и самоотвержения, признает еще и этот смысл

догматический и внешний. Смысл этот чужд мне, даже отталкивает меня, но

вредного тут нет ничего".

Но чем дальше я продолжал жить, покоряясь учению церкви, тем заметнее

становилось мне, что эта особенность учения церкви не так безразлична, как

она мне показалась сначала. Оттолкнули меня от церкви и странности догматов

церкви, и признание и одобрение церковью гонений, казней и войн, и взаимное

отрицание друг друга разными исповеданиями; но подорвало мое доверие к ней

именно это равнодушие к тому, что мне казалось сущностью учения Христа, и,

напротив, пристрастие к тому, что я считал несущественным. Мне

чувствовалось, что тут что-то не так. Но что было не так, я никак не мог

найти; не мог найти потому, что учение церкви не только не отрицало того,

что казалось мне главным в учении Христа, но вполне признавало это, но

признавало как-то так, что это главное в учении Христа становилось не на

первое место. Я не мог упрекнуть церковь в том, что она отрицала

существенное, но признавала церковь это существенное так, что оно не

удовлетворяло меня. Церковь не давала мне того, чего я ожидал от нее.

Я перешел от нигилизма к церкви только потому, что сознал невозможность

жизни без веры, без знания того, что хорошо и дурно помимо моих животных

инстинктов. Знание это я думал найти в христианстве. Но христианство, как

оно представлялось мне тогда, было только известное настроение -- очень

неопределенное, из которого не вытекали ясные и обязательные правила жизни.

И за этими правилами я обратился к церкви. Но церковь давала мне такие

правила, которые нисколько не приближали меня к дорогому мне христианскому

настроению и, скорее, удаляли от него. И я не мог идти за нею. Мне была

нужна и дорога жизнь, основанная на христианских истинах; а церковь мне

давала правила жизни, вовсе чуждые дорогим мне истинам. Правила, даваемые

церковью о вере в догматы, о соблюдении таинств, постов, молитв, мне были не

нужны; а правил, основанных на христианских истинах, не было. Мало того,

церковные правила ослабляли, иногда прямо уничтожали то христианское

настроение, которое одно давало смысл моей жизни. Смущало меня больше всего

то, что все зло людское -- осуждение частных людей, осуждение целых народов,

осуждение других вер и вытекавшие из таких осуждений: казни, войны, все это

оправдывалось церковью. Учение Христа о смирении, неосуждении, прощении

обид, о самоотвержении и любви на словах возвеличивалось церковью, и вместе

с тем одобрялось на деле то, что было несовместимо с этим учением.

Неужели учение Христа было таково, что противоречия эти должны были

существовать? Я не мог поверить этому. Кроме того, мне всегда казалось

удивительным то, что, насколько я знал Евангелия, те места, на которых

основывались определенные правила церкви о догматах -- были места самые

неясные; те же места, из которых вытекало исполнение учения, были самые

определенные и ясные. А между тем догматы и вытекающие из них обязанности

христианина определялись самым ясным, отчетливым образом; об исполнении же

учения говорилось в самых неясных, туманных, мистических выражениях. Неужели

этого хотел Христос, преподавая свое учение? Разрешение моих сомнений я мог

найти только в Евангелиях. И я читал и перечитывал их. Из всех Евангелий,

как что-то особенное, всегда выделялась для меня Нагорная проповедь. И ее-то

я читал чаще всего. Нигде, кроме как в этом месте, Христос не говорит с

такою торжественностью, нигде он не дает так много нравственных, ясных,

понятных, прямо отзывающихся в сердце каждого правил, нигде он не говорит к

большей толпе всяких простых людей. Если были ясные, определенные

христианские правила, то они должны быть выражены тут. В этих трех главах

Матфея я искал разъяснения моих недоумений.

Много и много раз я перечитывал Нагорную проповедь и всякий раз

испытывал одно и то же: восторг и умиление при чтении тех стихов -- о

подставлении щеки, отдаче рубахи, примирении со всеми, любви к врагам -- и

то же чувство неудовлетворенности. Слова Бога, обращенные ко всем, были

неясны. Поставлено было слишком невозможное отречение от всего, уничтожавшее

самою жизнь, как я понимал ее, и поэтому отречение от всего, казалось мне,

не могло быть непременным условием спасения. А как скоро это не было

непременное условие спасения, то не было ничего определенного и ясного. Я

читал не одну Нагорную проповедь, я читал все Евангелия, все богословские

комментарии на них. Богословские объяснения о том, что изречения Нагорной

проповеди суть указания того совершенства, к которому должен стремиться

человек, но что падший человек -- весь в грехе и своими силами не может

достигнуть этого совершенства, что спасение человека в вере, молитве и

благодати, -- объяснения эти не удовлетворяли меня.

Я не соглашался с этим, потому что мне всегда казалось странным, для

чего Христос, вперед зная, что исполнение его учения невозможно одними

силами человека, дал такие ясные и прекрасные правила, относящиеся прямо к

каждому отдельному человеку? Читая эти правила, мне всегда казалось, что они

относятся прямо ко мне, от меня одного требуют исполнения.

Читая эти правила, на меня находила всегда радостная уверенность, что я

могу сейчас, с этого часа, сделать все это. И я хотел и пытался делать это;

но как только я испытывал борьбу при исполнении, я невольно вспоминал учение

церкви о том, что человек слаб и не может сам сделать этого, и ослабевал.

Мне говорили: надо верить и молиться.

Но я чувствовал, что я мало верю и потому не могу молиться. Мне

говорили, что надо молиться, чтобы Бог дал веру, ту веру, которая дает ту

молитву, которая дает ту веру, которая дает ту молитву и т.д., до

бесконечности.

Но и разум и опыт показывали мне, что средство это недействительно. Мне

все казалось, что действительны могут быть только мои усилия исполнять

учение Христа.

И вот, после многих, многих тщетных исканий, изучений того, что было

писано об этом в доказательство Божественности этого учения и в

доказательство небожественности его, после многих сомнений и страданий, я

остался опять один с своим сердцем и с таинственной книгою пред собой. Я не

мог дать ей того смысла, который давали другие, и не мог придать иного, и не

мог отказаться от нее. И только изверившись одинаково и во все толкования

ученой критики, и во все толкования ученого богословия, и откинув их все, по

слову Христа: если не примете меня, как дети, не войдете в Царствие Божие...

я понял вдруг то, чего не понимал прежде. Я понял не тем, что я как-нибудь

искусно, глубокомысленно переставлял, сличал, перетолковывал; напротив, все

открылось мне тем, что я забыл все толкования. Место, которое было для меня

ключом всего, было место из V главы Матфея, стих 39-й: "Вам сказано: око за

око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь злу"... Я вдруг в первый раз

понял этот стих прямо и просто. Я понял, что Христос говорит то самое, что

говорит. И тотчас не то что появилось что-нибудь новое, а отпало все, что

затемняло истину, и истина восстала предо мной во всем ее значении. "Вы

слышали, что сказано древним: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не

противьтесь злу". Слова эти вдруг показались мне совершенно новыми, как

будто я никогда не читал их прежде.

Прежде, читая это место, я всегда по какому-то странному затмению

пропускал слова: а я говорю: не противься злу. Точно как будто слов этих

совсем не было, или они не имели никакого определенного значения.

Впоследствии при беседах моих со многими и многими христианами,

знавшими Евангелие, мне часто случалось замечать относительно этих слов то

же затмение. Слов этих никто не помнил, и часто, при разговорах об этом

месте, христиане брали Евангелие, чтобы проверить -- есть ли там эти слова.

Также и я пропускал эти слова и начинал понимать только со следующих слов:

"И кто ударит тебя в правую щеку... подставь левую..." и т.д. И всегда слова

эти представлялись мне требованием страданий, лишений, не свойственных

человеческой природе. Слова эти умиляли меня. Мне чувствовалось, что было бы

прекрасно исполнить их. Но мне чувствовалось тоже и то, что я никогда не

буду в силах исполнить их только для того, чтобы исполнить, чтобы страдать.

Я говорил себе: ну хорошо, я подставлю щеку, -- меня другой раз прибьют; я

отдам, -- у меня отнимут все. У меня не будет жизни. А мне дана жизнь, зачем

же я лишусь ее? Этого не может требовать Христос. Прежде я говорил это себе,

предполагая, что Христос этими словами восхваляет страдания и лишения и,

восхваляя их, говорит преувеличенно и потому неточно и неясно; но теперь,

когда я понял слова о непротивлении злу, мне ясно стало, что Христос ничего

не преувеличивает и не требует никаких страданий для страданий, а только

очень определенно и ясно говорит то, что говорит. Он говорит: "Не

противьтесь злу; и, делая так, вперед знайте, что могут найтись люди,

которые, ударив вас по одной щеке и не встретив отпора, ударят и по другой;

отняв рубаху, отнимут и кафтан; воспользовавшись вашей работой, заставят еще

работать; будут брать без отдачи... И вот если это так будет, то вы все-таки

не противьтесь злу. Тем, которые будут вас бить и обижать, все-таки делайте

добро". И когда я понял эти слова так, как они сказаны, так сейчас же все,

что было темно, стало ясно, и что казалось преувеличенно, стало вполне

точно. Я понял в первый раз, что центр тяжести всей мысли в словах: "не

противься злу", а что последующее есть только разъяснение первого положения.

Я понял, что Христос нисколько не велит подставлять щеку и отдавать кафтан

для того, чтобы страдать, а велит не противиться злу и говорит, что при этом

придется, может быть, и страдать. Точно так же, как отец, отправляющий

своего сына в далекое путешествие, не приказывает сыну -- недосыпать ночей,

недоедать, мокнуть и зябнуть, если он скажет ему: "Ты иди дорогой, и если

придется тебе и мокнуть и зябнуть, ты все-таки иди". Христос не говорит:

подставляйте щеки, страдайте, а он говорит: не противьтесь злу, и, что бы с

вами ни было, не противьтесь злу. Слова эти: не противься злу или злому,

понятые в их прямом значении, были для меня истинно ключом, открывшим мне

все. И мне стало удивительно, как мог я так навыворот понимать ясные,

определенные слова. Вам сказано: зуб за зуб, а я говорю: не противься злу

или злому и, чтобы с тобой ни делали злые, терпи, отдавай, но не противься

злу или злым. Что же может быть яснее, понятнее и несомненнее этого? И

стоило мне понять эти слова просто и прямо, как они сказаны, и тотчас же во

всем учении Христа, не только в Нагорной проповеди, но во всех Евангелиях,

все, что было запутано, стало понятно, что было противоречиво, стало

согласно; и главное, что казалось излишне, стало необходимо. Все слилось в

одно целое и несомненно подтверждало одно другое, как куски разбитой статуи,

составленные так, как они должны быть. В этой проповеди и во всех Евангелиях

со всех сторон подтверждалось то же учение о непротивлении злу.

В этой проповеди, как и во всех местах, везде Христос представляет себе

своих учеников, то есть людей, исполняющих правило о непротивлении злу, не

иначе как подставляющих щеку и отдающих кафтан, как гонимых, побиваемых и

нищих.

Везде много раз Христос говорит, что тот, кто не взял крест, кто не

отрекся от всего, тот не может быть его учеником, то есть кто не готов на

все последствия, вытекающие из исполнения правила о непротивлении злу.

Ученикам Христос говорит: будьте нищие, будьте готовы, не противясь злу,

принять гонения, страдания и смерть. Сам готовится на страдания и смерть, не

противясь злу, и отгоняет от себя Петра, жалеющего об этом, и сам умирает,

запрещая противиться злу и не изменяя своему учению.

Все первые ученики его исполняют это правило непротивления злу и всю

жизнь проводят в нищете, гонениях и никогда не воздают злом за зло.

Стало быть, Христос говорил то, что говорил. Можно утверждать, что

всегдашнее исполнение этого правила очень трудно; можно не соглашаться с

тем, что каждый человек будет блажен, исполняя это правило; можно сказать,

что это глупо, как говорят неверующие, что Христос был мечтатель, идеалист,

который высказывал неисполнимые правила, которым и следовали по глупости его

ученики; но никак нельзя не признавать, что Христос сказал очень ясно и

определенно то самое, что хотел сказать: именно, что человек, по его учению,

должен не противиться злу и что потому тот, кто принял его учение, не может

противиться злу. А между тем ни верующие, ни неверующие не понимают такого

простого, ясного значения слов Христа.

 

 

II

 

Когда я понял, что слова "не противься злу" значат: не противься злу,

все мое прежнее представление о смысле учения Христа вдруг изменилось, и я

ужаснулся пред тем не то что непониманием, а каким-то странным понимаем

учения, в котором я находился до сих пор. Я знал, мы все знаем, что смысл

христианского учения -- в любви к людям. Сказать: подставить щеку, любить

врагов -- это значит выразить сущность христианства. Я знал это с детства,

но отчего же я не понимал этих простых слов просто, а искал в них какой-то

иносказательный смысл? Не противься злому -- значит не противиться злому

никогда, то есть никогда не делай насилия, то есть такого поступка, который

всегда противуположен любви. И если тебя при этом обидят, то перенеси обиду

и все-таки не делай насилия над другим. Он сказал так ясно и просто, как

нельзя сказать яснее. Как же я, веруя или стараясь верить, что тот, кто

сказал это -- Бог, говорил, что исполнить это своими силами невозможно.

Хозяин скажет мне: поди наруби дров, а я скажу: я своими силами не могу

исполнить этого. Говоря это, я говорю одно из двух: или то, что я не верю

тому, что говорит хозяин, или то, что я не хочу делать того, что велит

хозяин. Про заповедь Бога, которую Он дал нам для исполнения, про которую Он

сказал: кто исполнит и научит так, тот б(льшим наречется и т.д., про которую

Он сказал, что только те, которые исполняют, те получают жизнь, заповедь,

которую Он сам исполнил и которую выразил так ясно, просто, что в смысле ее

не может быть сомнения, про эту-то заповедь я, никогда не попытавшись даже

исполнить ее, говорил: исполнение ее невозможно одними моими силами, а нужна

сверхъестественная помощь.

Бог сошел на землю, чтобы дать спасение людям. Спасение состоит в том,

что второе лицо Троицы, Бог-сын, пострадал за людей, искупил перед Отцом

грех их и дал людям церковь, в которой хранится благодать, передающаяся

верующим; но, кроме всего этого, этот Бог-сын дал людям и учение и пример

жизни для спасения. Как же я говорил, что правило жизни, выраженное им

просто и ясно для всех, так трудно исполнять, что даже невозможно без

сверхъестественной помощи? Он не только не сказал этого, Он определенно

сказал: непременно исполняйте, а кто не исполнит, тот не войдет в Царство

Божие. И Он никогда не говорил, что исполнение трудно, Он, напротив, сказал:

иго мое благо, и бремя мое легко. Иоанн, его евангелист, сказал: заповеди

Его не тяжки. Как же это я говорил, что то, что Бог велел исполнять, то,

исполнение чего Он так точно определил, и сказал, что исполнять это легко,

то, что Он сам исполнил как человек и что исполняли первые последователи

Его; как же это я говорил, что исполнять это так трудно, что даже невозможно

без сверхъестественной помощи? Если бы человек все усилия своего ума положил

на то, чтобы уничтожить какой-нибудь данный закон, что действительнее для

уничтожения этого закона мог бы сказать этот человек, как не то, что закон

этот по существу неисполним и что мысль самого законодателя о своем законе

такова, что закон этот неисполним, а что для исполнения его нужна

сверхъестественная помощь? А это самое я думал по отношению к заповеди о

непротивлении злу. И я стал вспоминать, как и когда вошла мне в голову эта

странная мысль о том, что закон Христа Божественен, но исполнять его нельзя.

И, разобрав свое прошедшее, я понял, что мысль эта никогда не была передана

мне во всей ее наготе (она бы оттолкнула меня), но что я, незаметно для

себя, всосал ее с самого первого детства, и вся последующая жизнь моя только

укрепляла во мне это странное заблуждение.

С детства меня учили тому, что Христос -- Бог и учение его Божественно,

но вместе с тем меня учили уважать те учреждения, которые насилием

обеспечивают мою безопасность от злого, учили меня почитать эти учреждения

священными. Меня учили противостоять злому и внушали, что унизительно и

постыдно покоряться злому и терпеть от него, а похвально противиться ему.

Меня учили судить и казнить. Потом меня учили воевать, то есть убийством

противодействовать злым, и воинство, которого я был членом, называли

христолюбивым воинством; и деятельность эту освящали христианским

благословением. Кроме того, с детства и до возмужалости меня учили уважать

то, что прямо противоречит закону Христа. Дать отпор обидчику, отмстить

насилием за оскорбление личное, семейное, народное; все это не только не

отрицали, но мне внушали, что все это прекрасно и не противно закону Христа.

Все меня окружающее: спокойствие, безопасность моя и семьи, моя

собственность, все построено было на законе, отвергнутом Христом, на законе:

зуб за зуб.

Церковные учители учили тому, что учение Христа Божественно, но

исполнение его невозможно по слабости людской, и только благодать Христа

может содействовать его исполнению. Светские учители и все устройство жизни

уже прямо признавали неисполнимость, мечтательность учения Христа, и речами

и делами учили тому, что противно этому учению. Это признание неисполнимости

учения Бога до такой степени понемножку, незаметно всосалось в меня и стало

привычно мне, и до такой степени оно совпадало с моими похотями, что я

никогда не замечал прежде того противоречия, в котором я находился. Я не

видал того, что невозможно в одно и то же время исповедовать Христа-Бога,

основа учения которого есть непротивление злому, и сознательно и спокойно

работать для учреждения собственности, судов, государства, воинства,

учреждать жизнь, противную учению Христа, и молиться этому Христу о том,

чтобы между нами исполнялся закон непротивления злому и прощения. Мне не

приходило еще в голову то, что теперь так ясно: что гораздо бы проще было

устраивать и учреждать жизнь по закону Христа, а молиться уж о том, чтобы

были суды, казни, войны, если они так нужны для нашего блага.

И я понял, откуда возникло мое заблуждение. Оно возникло из исповедания

Христа на словах и отрицания его на деле.

Положение о непротивлении злому есть положение, связующее все учение в

одно целое, но только тогда, когда оно не есть изречение, а есть правило,

обязательное для исполнения, когда оно есть закон.

Оно есть точно ключ. отпирающий все, но только тогда, когда ключ этот

просунут до замка. Признание этого положения за изречение, невозможное к

исполнению без сверхъестественной помощи, есть уничтожение всего учения.

Каким же, как не невозможным, может представляться людям то учение, из

которого вынуто основное, связующее все положение? Неверующим же оно даже

прямо представляется глупым и не может представиться иным.

Поставить машину, затопить паровик, пустить в ход, но не надеть

передаточного ремня -- это самое сделано с учением Христа, когда стали

учить, что можно быть христианином, не исполняя положение о непротивлении

злу.

Я недавно с еврейским раввином читал V главу Матфея. Почти при всяком

изречении раввин говорил: это есть в Библии, это есть в Талмуде, и указывал

мне в Библии и Талмуде весьма близкие изречения к изречениям Нагорной

проповеди. Но когда мы дошли до стиха о непротивлении злу, он не сказал: и

это есть в Талмуде, а только спросил меня с усмешкой: -- И христиане

исполняют это? подставляют другую щеку? -- Мне нечего было отвечать, тем

более что я знал, что в это самое время христиане не только не подставляли

щеки, но били евреев по подставленной щеке. Но мне интересно было знать,

есть ли что-нибудь подобное в Библии или Талмуде, и я спросил его об этом.

Он сказал: -- Нет, этого нет, но вы скажите, исполняют ли христиане этот

закон? -- Вопросом этим он говорил мне, что присутствие такого правила в

христианском законе, которое не только никем не исполняется, но которое сами

христиане признают неисполнимым, есть признание неразумности и ненужности

этого правила. И я не мог ничего отвечать ему.

Теперь, поняв прямой смысл учения, я вижу ясно то странное противоречие

с самим собой, в котором я находился. Признав Христа Богом и учение его

Божественным и вместе с тем устроив свою жизнь противно этому учению, что же

оставалось, как не признавать учение неисполнимым? На словах я признал

учение Христа священным, на деле я исповедовал совсем не христианское учение

и признавал и поклонялся учреждениям не христианским, со всех сторон

обнимающим мою жизнь.

Весь Ветхий Завет говорит, что несчастия народа иудейского происходили

оттого, что он верил в ложных богов, но не в истинного Бога. Самуил в первой

книге, в главах 8-й и 12-й, обвиняет народ в том, что ко всем прежним своим

отступлениям от Бога он прибавил еще новое: на место Бога, который был их

царем, поставили человека-царя, который, по их мнению, спасет их. Не верьте

в "тогу", в пустое, говорит Самуил народу (XII, 21 стих). Оно не поможет вам

и не спасет вас, потому что оно "тогу", пустое. Чтобы не погибнуть вам с

царем вашим, держитесь одного Бога.

Вот вера в эти "тогу", в эти пустые кумиры и заслоняла от меня истину.

На дороге к ней, заграждая ее свет, стояли предо мной те "тогу", от которых

я не в силах был отречься.

На днях я шел в Боровицкие ворота; в воротах сидел старик,

нищий-калека, обвязанный по ушам ветошкой. Я вынул кошелек, чтобы дать ему

что-нибудь. В это время с горы из Кремля выбежал бравый молодой румяный

малый, гренадер в казенном тулупе. Нищий, увидав солдата, испуганно вскочил

и вприхромку побежал вниз к Александровскому саду. Гренадер погнался было за

ним, но, не догнав, остановился и стал ругать нищего за то, что он не слышал

запрещения и садился в воротах. Я подождал гренадера в воротах. Когда он

поравнялся со мной, я спросил его: знает ли он грамоте?

-- Знаю, а что? -- Евангелие читал? -- Читал. -- А читал: "и кто

накормит голодного?..." -- Я сказал ему это место. Он знал его и выслушал. И

я видел, что он смущен. Два прохожие остановились, слушая. Гренадеру, видно,

больно было чувствовать, что он, отлично исполняя свою обязанность, -- гоняя

народ оттуда, откуда велено гонять, -- вдруг оказался неправ. Он был смущен

и, видимо, искал отговорки. Вдруг в умных, черных глазах его блеснул свет,

он повернулся ко мне боком, как бы уходя. -- А воинский устав читал? --

спросил он. Я сказал, что не читал. -- Так и не говори, -- сказал гренадер,

тряхнув победоносно головой, и, запахнув тулуп, молодецки подошел к своему

месту.

Это был единственный человек во всей моей жизни, строго логически

разрешивший тот вечный вопрос, который при нашем общественном строе стоял

передо мной и стоит перед каждым человеком, называющим себя христианином.

 

 

III

 

Напрасно говорят, что учение христианское касается личного спасения, а

не касается вопросов общих, государственных. Это только смелое и голословное

утверждение самой очевидной неправды, которая разрушается при первой

серьезной мысли об этом. Хорошо, я не буду противиться злу, подставлю щеку,

как частный человек, говорю я себе, но идет неприятель или угнетают народы,

и меня призывают участвовать в борьбе со злыми -- идти убивать их. И мне

неизбежно решить вопрос: в чем служение Богу и в чем служение "тогу". Идти

ли на войну, или не идти? Я -- мужик, меня выбирают в старшины, судьи, в

присяжные, заставляют присягать, судить, наказывать -- что мне делать? Опять

я должен выбирать между законом Бога и законом человеческим. Я -- монах,

живу в монастыре, мужики отняли наш покос, меня посылают участвовать в

борьбе со злыми -- просить в суде на мужиков. Опять я должен выбирать. Ни

один человек не может уйти от решения этого вопроса. Я не говорю уже о нашем

сословии, деятельность которого почти вся состоит в противлении злым:

военные, судейские, администраторы, но нет того частного, самого скромного

человека, которому бы не предстояло это решение между служением Богу,

исполнением его заповедей, или служением "тогу", государственным

учреждениям. Личная моя жизнь переплетена с общей государственной, а

государственная требует от меня нехристианской деятельности, прямо противной

заповеди Христа. Теперь с общей воинской повинностью и участием всех в суде

в качестве присяжных, дилемма эта с поразительной резкостью поставлена перед

всеми. Всякий человек должен взять орудие убийства: ружье, нож, и если не

убить, то зарядить ружье и отточить нож, то есть быть готовым на убийство.

Каждый гражданин должен прийти в суд и быть участником суда и наказаний, то

есть каждый должен отречься от заповеди Христа непротивления злому не словом

только, но делом.

Вопрос гренадера: Евангелие или воинский устав? закон Божий или закон

человеческий? -- теперь стоит и при Самуиле стоял перед человечеством. Он

стоял и перед самим Христом и перед учениками его. Стоит и перед теми,

которые теперь хотят быть христианами, стоял и передо мной.

Закон Христа, с его учением любви, смирения, самоотвержения, всегда и

прежде трогал мое сердце и привлекал меня к себе. Но со всех сторон, в

истории, в современной окружающей меня, и в моей жизни я видел закон

противуположный, противный моему сердцу, моей совести, моему разуму, но

потакающий моим животным инстинктам. Я чувствовал, что, прими я закон

Христа, я останусь один, и мне может быть плохо, мне придется быть гонимым и

плачущим, то самое, что сказал Христос. Прими закон человеческий -- меня все

одобрят, я буду спокоен, обеспечен, и к моим услугам все изощрения ума,

чтобы успокоить мою совесть. Я буду смеяться и веселиться, то самое, что

сказал Христос. Я чувствовал это и потому не только не углублялся в значение

закона Христа, но старался понять его так, чтобы он не мешал мне жить моей

животной жизнью. А понять его так нельзя было, и потому я вовсе не понимал

его.

В этом непонимании я доходил до теперь удивительного мне затмения. Для

образца такого затмения приведу мое прежнее понимание слов: "Не судите, и не

будете судимы" (Матф., VII, 1). "Не судите, и не будете судимы -- не

осуждайте, и не будете осуждены" (Луки., VI, 37). Мне так несомненно

казалось священным, не нарушающим закона Бога учреждение судов, в которых я

участвовал и которые ограждали мою собственность и безопасность, что никогда

и в голову не приходило, чтобы это изречение могло значить что-нибудь

другое, как не то, чтобы на словах не осуждать ближнего. Мне и в голову не

приходило, чтобы Христос в этих словах мог говорить про суды: про земский

суд, про уголовную палату, про окружные и мировые суды и всякие сенаты и

департаменты. Только когда я понял в прямом значении слова о непротивлении

злу, только тогда мне представился вопрос о том, как относится Христос ко

всем этим судам и департаментам. И поняв, что он должен отрицать их, я

спросил себя: да не значит ли это: не только не судите ближнего на словах,

но и не осуждайте судом -- не судите ближних своими человеческими

учреждениями -- судами.

У Луки, гл. VI, с 37 по 49, слова эти сказаны тотчас после учения о

непротивлении злу и о воздаянии добром за зло. Тотчас после слов: "будьте

милосерды, как Отец ваш на небе", сказано: "не судите, и будете судимы, не

осуждайте, и не будете осуждены". Не значит ли это, кроме осуждения

ближнего, и то, чтобы не учреждать судов и не судить в них ближних? --

спросил я себя теперь. И стоило мне только поставить себе этот вопрос, чтобы

и сердце и здравый смысл тотчас же ответили мне утвердительно.

Я знаю, как такое понимание этих слов поражает сначала. Меня оно тоже

поразило. Чтобы показать, как я далек был от такого понимания, признаюсь в

стыдной глупости. Уже после того, как я стал верующим и читал Евангелие как

Божественную книгу, я, при встрече с моими приятелями, прокурорами, судьями,

в виде игривой шутки, говорил им: а вы все судите, а сказано: не судите, и

не судимы будете. Я так был уверен, что слова эти не могут значить ничего

другого, как только запрещение злословия, что не понимал того страшного

кощунства, которое я делал, говоря это. Я до того дошел, что, уверившись в

том, что ясные слова эти значат не то, что значат, в шутку говорил их в их

настоящем значении.

Расскажу подробно, как уничтожилось во мне всякое сомнение о том, что

слова эти не могут быть понимаемы иначе, как в том смысле, что Христос

запрещает всяческие человеческие учреждения судов, и словами этими ничего не

мог сказать другого.

Первое, что поразило меня, когда я понял заповедь о непротивлении злу в

ее прямом значении, было то, что суды человеческие не только не сходятся с

нею, но прямо противны ей, противны и смыслу всего учения, и что поэтому

Христос, если подумал о судах, то должен был отрицать их.

Христос говорит: не противиться злому. Цель судов -- противиться злому.

Христос предписывает: делать добро за зло. Суды воздают злом за зло. Христос

говорит: не разбирать добрых и злых. Суды только то и делают, что этот

разбор. Христос говорит: прощать всем. Прощать не раз, не семь раз, а без

конца. Любить врагов. Делать добро ненавидящим. Суды не прощают, а

наказывают, делают не добро, а зло тем, которых они называют врагами

общества. Так что по смыслу выходило, что Христос должен был запрещать суды.

Но, может быть, думал я, Христос не имел дела с человеческими судами и не

думал о них. Но вижу, что этого нельзя предположить: Христос со дня рождения

и до смерти сталкивался с судами Ирода, синедриона и первосвященников. И

действительно, вижу, что Христос много раз прямо говорит про суды как про

зло. Ученикам он говорит, что их будут судить, и говорит, как им держаться

на суде. Про себя говорил, что его засудят, и сам показывает, как надо

относиться к суду человеческому. Стало быть, Христос думал о тех судах

человеческих, которые должны были засудить его и его учеников, и засуждавшие

и засуждающие миллионы людей. Христос видел это зло и прямо указывал на

него. При исполнении приговора суда над блудницей он прямо отрицает суд и

показывает, что человеку нельзя судить, потому что он сам виноватый. И эту

же самую мысль он высказывает несколько раз, говоря, что засоренным глазом

нельзя видеть сора в глазу другого, что слепой не может видеть слепого.

Объясняет даже то, что происходит от такого заблуждения. Ученик станет такой

же, как учитель.

Но, может быть, и высказав это по отношению к суду блудницы и указав

притчей о спице на общую слабость человеческую, он все-таки не запрещает

обращения к человеческому правосудию, ввиду защиты от злых; но вижу, что

этого никак нельзя допустить.

В Нагорной проповеди, обращаясь ко всем, он говорит: и если кто хочет

высудить у тебя рубаху, отдай и кафтан. Стало быть, он всем запрещает

судиться.

Но, может быть, Христос говорит только о личном отношении каждого

человека к судам, но не отрицает самого правосудия и допускает в

христианском обществе людей, которые судят других в установленных

учреждениях? Но вижу, что и этого нельзя предположить. Христос в молитве

своей всем людям без исключения велит прощать другим, чтобы и им были

прощены их вины. И повторяет эту мысль много раз. Стало быть, всякий человек

и на молитве и прежде чем принести дар должен всем простить. Как же может

судить и приговаривать по суду человек, который, по исповедуемой им вере,

должен всем всегда прощать? И потому вижу, что, по учению Христа,

христианский наказывающий судья быть не может.

Но, может быть по той связи, в которой находятся с другими слова не

судите и не осуждайте, видно, что в этом месте Христос, говоря не судите, не

думал о судах человеческих? Но этого тоже нет, напротив, ясно по связи речи,

что, говоря: не судите, Христос говорит именно о судах, учреждениях; по

Матфею и Луке, перед тем, чтобы сказать: не судите и не осуждайте, он

говорит: не противьтесь злому, терпите зло, делайте добро всем. А перед

этими словами повторяет, по Матфею, слова уголовного еврейского закона: око

за око, зуб за зуб. И после этой ссылки на уголовный закон говорит: а вы

делайте не так, не противьтесь злому, и потом уже говорит: не судите. Стало

быть, Христос говорит именно про уголовный закон человеческий и его-то и

отрицает словами не судите.

Кроме того, по Луке, он говорит не только: не судите, но -- не судите и

не осуждайте. Для чего-нибудь да прибавлено же это слово, имеющее почти то

же значение. Прибавка этого слова может иметь только одну цель: выяснение

значения, в котором должно пониматься первое слово.

Если бы он хотел сказать: не осуждайте ближнего, то он прибавил бы это

слово, но он прибавляет слово, переводимое по-русски -- не осуждайте. И

после этого говорит: и не будете осуждены, всем прощайте и будете прощены.

Но, может быть, все-таки Христос не думал про суды, говоря это, и я

свою мысль нахожу в его словах, имеющих другое значение.

Справляюсь с тем, как первые ученики Христа, апостолы, смотрели на суды

человеческие, признавали ли, одобряли ли их?

В главе IV, от 1-11, апостол Иаков говорит: Не злословьте друг друга,

братия; кто злословит брата и судит брата своего, тот злословит закон и

судит закон; а если закон судишь, то ты не исполнитель закона, а судья. Един

законодатель и судья, который может спасти и погубить, -- а ты кто, который

судишь другого?

Слово, переданное словом злословить, есть слово (((((((Й(. Без справки

с лексиконом можно видеть, что слово это должно значить обвинять. И то самое

оно и значит, в чем может убедиться всякий, справившись с лексиконом.

Переведено: кто злословит брата, тот злословит закон. И невольно

представляется вопрос: почему? Сколько бы я ни злословил брата, я не

злословлю закон, но если я обвиняю и сужу судом брата, то очевидно, что я

этим самым обвиняю закон Христа, то есть я считаю закон Христа недостаточным

и обвиняю и сужу закон. Тогда ясно, что я уже не исполняю его закон, а сам

судья. Судья же, говорит Христос, тот, который может спасти. А как же я, не

будучи в состоянии спасти, буду судьей, буду наказывать?

Все место это говорит о суде человеческом и отрицает его. Все послание

это проникнуто тою же мыслию. В том же послании Иакова (гл. II, 1-13)

говорится: 1) братия мои! вера в Господа нашего Иисуса Христа прославленного

да будет без лицеприятия. 2) Ибо если войдет в собрание ваше человек с

золотым перстнем на руке, в богатой одежде, войдет же и нищий в худом

платье; и вы, смотря на одетого в богатую одежду, скажете ему: тебе прилично

стать здесь; а нищему скажете: ты стань там или садись здесь, при ногах

моих; то не разрозниваетесь ли вы между собою и не представляете ли в себе

судей с злыми помышлениями? 3) Послушайте, братия мои возлюбленные, не нищих

ли мира сего Бог избрал быть богатыми верою и наследниками царствия, которое

обещал Он любящим его? 4) А вы презрели нищего! Не богатые ли притесняют вас

и не они ли влекут вас в суды? 5) Не они ли бесславят доброе имя, которым вы

называетесь? 6) Если вы исполняете царский закон по Писанию -- возлюби

ближнего твоего, как самого себя (Левит, XIX, 18), -- хорошо поступаете. 7)

Но если смотрите на лица, то грех делаете и пред законом оказываетесь

преступниками. 8) Ибо кто сохранит весь закон и в одном чем-нибудь согрешит,

тот становится виновен во всем. 9) Ибо тот же, кто сказал: не

прелюбодействуй, сказал: не убей. Почему, если ты не сделаешь прелюбодеяния,

но убьешь, то ты все преступник закона (Второзаконие, XXII, 22; Левит,

XVIII, 17-25). 10) Говорите и поступайте, как люди, которые должны быть

судимы по закону свободы. Ибо суд без помилования тому, кто 11) не делает

милости: милость торжествует над судом. (Последние слова -- милость

торжествует над судом -- переводились, и часто, так: милость превозносится

на суде, и переводилось так в том смысле, что суд христианский может быть,

но что он должен быть милостив.)

Иаков увещевает братьев не делать различия между людьми. Если вы

делаете различие, то вы ((((((((((, разрозниваетесь, как на суде судьи с

злыми помышлениями. Вы рассудили, что нищий -- хуже. А напротив, хуже --

богатый. Он и угнетает вас и тащит в суд. Если вы живете по закону любви к

ближнему, по закону милосердия (который, в отличии от другого, Иаков

называет царским), то это хорошо. Но если смотрите на лица, делаете различие

между людьми, то делаетесь преступниками закона милосердия. И, имея,

вероятно, ввиду пример блудницы, которую привели к Христу, чтобы по закону

побить ее камнями, или вообще преступление прелюбодеяния, Иаков говорит, что

тот, кто казнит смертию блудницу, будет виновен в убийстве и нарушит закон

вечный. Потому что тот же вечный закон запрещает и блуд, и убийство. Он

говорит: И поступайте, как люди, судимые законом свободы. Потому что нет

милости тому, кто сам без милости, а потому милость уничтожает суд.

Как же еще сказать это яснее, определеннее: запрещается всякое различие

между людьми, всякий суд о том, что этот хорош, а этот дурен, указывается

прямо на суд человеческий, который несомненно дурен и показывается, что суд

этот сам преступен, казня за преступления, и что потому суд сам собою

уничтожается законом Бога -- милосердием.

Читаю послания апостола Павла, пострадавшего от судов, и в первой же

главе к римлянам читаю увещание, которое делает апостол римлянам за все их

пороки и заблуждения, и в том числе за их суды (32): "Они хотя и знают

праведный суд Божий (то есть что делающие таковые дела достойны смерти),

однако не только сами их делают, но и делающих одобряют".

Глава II, 1) Итак, неизвинителен ты, человек, кто бы ты ни был, судящий

другого; ибо тем же (судом), которым судишь другого, осуждаешь себя; потому

что, судя другого, ты делаешь то же. 2) А мы знаем, что праведен суд Божий

на делающих таковые дела. 3) Неужели думаешь ты, человек, избежать суда

Божия, осуждая делающих таковые дела и (сам) делая то же? 4) Или ты

пренебрегаешь богатством благости Его и кротости и долготерпения, не

помышляя, что благость Божия ведет тебя к покаянию?

Апостол Павел говорит: они, зная справедливый суд Бога, сами делают

несправедливо и научают так делать других, и потому нельзя оправдать

человека, который судит.

Такое отношение к судам я нахожу в посланиях апостолов, в жизни же их,

как мы все знаем, суды человеческие представлялись им тем злом и соблазном,

который надо сносить с твердостью и преданностью воле Божией.

Восстановив в своем воображении положение первых христиан среди

язычников, каждый легко поймет, что запрещать суды гонимым человеческими

судами христианам не могло приходить в голову. Только при случае они могли

коснуться этого зла, отрицая основы его, как они и делают это.

Справляюсь с учителями церкви первых веков и вижу, что учители первых

веков -- все всегда определяли свое учение, отличающее их от всех других,

тем, что они никого ни к чему не принуждают, никого не судят (Афинагор,

Ориген), не казнят, а только переносят мучения, налагаемые на них судами

человеческими. Все мученики делом исповедовали то же. Вижу, что все

христианство до Константина никогда иначе не смотрело на суды как на зло,

которое надо терпеливо переносить, но что никогда и в голову ни одному

христианину того времени не могло прийти той мысли, чтобы христианин мог

участвовать в суде.

Вижу, что слова Христа: не судите и не осуждайте были поняты его

первыми учениками так же, как я их понял теперь, в их прямом смысле: не

судите в судах -- не участвуйте в них.

Все несомненно подтверждало мое убеждение, что слова -- не судите и не

осуждайте -- значат не судите в судах; но толкование о том, что будто это

значит: не злословьте ближнего, до такой степени общепринято, и до такой

степени смело и самоуверенно суды процветают во всех христианских

государствах, опираясь даже на церковь, что я долго сомневался в

справедливости моего понимания. Если все люди могли толковать так и

учреждать христианские суды, то, вероятно, имели же они какое-нибудь

основание, и что-нибудь ты не понимаешь, говорил я себе. Должны же быть те

основания, по которым слова эти понимаются как злословие и должны же быть

основания, на которых учреждаются христианские суды.

И я обратился к толкованиям церкви. Во всех этих толкованиях, с пятого

века, я нашел, что слова эти принято понимать как осуждение на словах

ближнего, то есть как злословие. И так как слова эти принято понимать только

как осуждение на словах ближнего, то является затруднение: как не осуждать?

Зло нельзя не осуждать. И потому все толкования вертятся на том, что можно и

что нельзя осуждать. Говорится о том, что для служителей церкви это нельзя

понимать как запрещение судить, что сами апостолы судили (Златоуст и

Феофилакт). Говорится о том, что, вероятно, этим словом Христос указывает на

иудеев, которые обвиняли ближних в малых грехах, а сами сделали большие.

Но нигде ни слова не говорится о человеческих учреждениях, судах, о

том, в каком отношении находятся суды эти к этому запрещению осуждать.

Запрещает ли их Христос или допускает? На этот естественный вопрос нет

никакого ответа, как будто уже слишком очевидно то, что как скоро христианин

сел на судейское место, то тогда он не только может осуждать ближнего, но и

казнить его.

Справляюсь у греческих, католических, протестантских писателей и

писателей тюбингенской школы и школы исторической. Всеми, даже самыми

свободомыслящими толкователями слова эти понимаются как запрещение

злословить. Но почему слова эти, противно всему учению Христа, понимаются

так узко, что в запрещении судить не входит запрещение судов, почему

предполагается, что Христос, запрещая осуждение ближнего, невольно

сорвавшееся с языка, как дурное дело, такое же осуждение, совершаемое

сознательно и связанное с причинением насилия над осужденным, не считает

дурным делом и не запрещает, -- на это нет ответа; и ни малейшего намека о

том, чтобы можно было под осуждением разуметь и то осуждение, которое

происходит на судах и от которого страдают миллионы. Мало того, по случаю

этих слов: не судите и не осуждайте, этот-то самый жестокий прием судейского

осуждения старательно обходится и даже выгораживается. Богословы-толкователи

упоминают о том, что в христианских государствах суды должны быть и не

противны закону Христа.

Заметив это, я уже усомнился в искренности этих толкований и обратился

к самому переводу слов: судите и осуждайте, к тому, с чего следовало бы

начать.

В подлиннике слова эти ((((( и (((((((б((. Неверный перевод слова

(((((((Й( в послании Иакова, переведенного словом "злословить", подтверждал

мое сомнение в верности перевода.

Справляюсь, как переводятся в Евангелиях слова ((((( и (((((((б(( на

разные языки, и нахожу, что в Вульгате слово "осуждать" переведено

condamnare; так же и по-французски; по-славянски -- осуждать; у Лютера

переведено verdammen -- проклинать.

Различие переводов еще усиливает мои сомнения. И я задаю себе вопрос:

что значат и могут значить греческое слово (((((, употребленное в обоих

Евангелиях, и слово (((((((б((, употребленное у Луки -- евангелиста,

писавшего, по мнению знатоков, на довольно хорошем греческом языке. Как

переведет эти слова человек, ничего не знающий об учении евангельском и его

толкованиях и имеющий перед собой одно это изречение?

Справляюсь с общим лексиконом и нахожу, что слово ((((( имеет много

различных значений, и в том числе весьма употребительное значение --

"приговаривать по суду", "казнить" даже, но никогда не имеет значения

"злословить". Справляюсь с лексиконом Нового Завета и нахожу, что слово это

в Новом Завете часто употребляется в смысле "приговаривать по суду". Иногда

употребляется в смысле "отбирать", но никогда в смысле "злословить". Итак,

вижу, что слово ((((( можно перевести различно, но что перевод такой, при

котором оно получает значение -- злословить, есть самый далекий и

неожиданный.

Справляюсь о слове (((((((б((, присоединенном к слову (((((, имеющему

много значений, очевидно для того, чтобы определить то значение, в котором

именно понимается писателем первое слово. Справляюсь о слове (((((((б(( в

общем лексиконе и нахожу, что слово это никогда не имеет никакого другого

значения, как только приговаривать по суду к наказаниям или казнить.

Справляюсь с лексиконом Нового Завета и нахожу, что слово это употреблено в

Новом завете четыре раза, и всякий раз в смысле засудить, казнить.

Справляюсь с контекстами и нахожу, что слово это употреблено в послании

Иакова, гл. V, ст. 6, где сказано: "Вы осудили и убили праведного". Слово

осудили, то самое слово (((((((б((, употреблено по отношению к Христу,

которого засудили. И иначе, в другом смысле, это слово никогда не

употребляется ни во всем Новом Завете и ни в каком греческом языке.

Что ж это такое? До чего я объюродивел! Я и каждый из нас, живущий в

нашем обществе, если только призадумывался над участью людей, ужасался пред

теми страданиями и тем злом, которое вносят в жизнь людей уголовные законы

человеческие -- зло и для судимых, и для судящих: от казней Чингис-хана и

казней революции до казней наших дней.

Всякий человек с сердцем не миновал того впечатления ужаса и сомнения в

добре при рассказе даже, не говорю, при виде казни людей такими же людьми:

шпицрутенов на смерть, гильотины, виселицы.

В Евангелии, каждое слово которого мы считаем священным, прямо и ясно

сказано: у вас был уголовный закон -- зуб за зуб, а я даю вам новый: не

противьтесь злому; все исполняйте эту заповедь: не делайте зла за зло, а

делайте всегда и всем добро, всех прощайте.

И далее прямо сказано: не судите. И чтобы невозможно было недоразумение

о значении слов, которые сказаны, прибавлено: не приговаривайте по суду к

наказаниям.

Сердце мое говорит ясно, внятно: не казните; наука говорит: не казните,

чем больше казните -- больше зла; разум говорит: не казните, злом нельзя

пресечь зла. Слово Бога, в которое я верю, говорит то же. И я читаю все

учение, читаю эти слова: не судите, и не будете судимы, не осуждайте, и не

будете осуждены, прощайте и будете прощены, признаю, что это слово Бога, и

говорю, что это значит то, что не надо заниматься сплетнями и злословием, и

продолжаю считать суды христианским учреждением и себя судьей и

христианином. И я ужаснулся пред той грубостью обмана, в котором я

находился.

 

 

IV

 

Я понял теперь, что говорит Христос, когда он говорит: вам сказано: око

за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противься злу, а терпи его. Христос

говорит: вам внушено, вы привыкли считать хорошим и разумным то, чтобы силой

отстаиваться от зла и вырывать глаз за глаз, учреждать уголовные суды,

полицию, войско, отстаиваться от врагов, а я говорю: не делайте насилия, не

участвуйте в насилии, не делайте зла никому, даже тем, которых вы называете

врагами.

Я понял теперь, что в положении о непротивлении злу Христос говорит не

только, что выйдет непосредственно для каждого от непротивления злу, но он,

в противоположение той основы, которою жило при нем по Моисею, по римскому

праву и теперь по разным кодексам живет человечество, ставит положение

непротивления злу, которое, по его учению, должно быть основой жизни людей

вместе и должно избавить человечество от зла, наносимого им самому себе. Он

говорит: вы думаете, что ваши законы исправляют зло, -- они только

увеличивают его. Один есть путь пресечения зла -- делание добра за зло всем

без всякого различия. Вы тысячи лет пробовали ту основу, попробуйте мою --

обратную.

Удивительное дело! В последнее время мне часто случалось говорить с

самыми различными людьми об этом законе Христа -- непротивления злу. Редко,

но я встречал людей, соглашавшихся со мною. Но два рода людей никогда, даже

в принципе, не допускают прямого понимания этого закона и горячо отстаивают

справедливость противления злу. Это люди двух крайних полюсов: христиане

патриоты-консерваторы, признающие свою церковь истинною, и

атеисты-революционеры. Ни те ни другие не хотят отказаться от права насилием

противиться тому, что они считают злом. И самые умные, ученые люди из них

никак не хотят видеть той простой, очевидной истины, что если допустить, что

один человек может насилием противиться тому, что он считает злом, то точно

так же другой может насилием противиться тому, что этот другой считает злом.

Недавно у меня была в руках поучительная в этом отношении переписка

православного славянофила с христианином-революционером. Один отстаивал

насилие войны во имя угнетенных братьев-славян, другой -- насилие революции

во имя угнетенных братьев -- русских мужиков. Оба требуют насилия, и оба

опираются на учение Христа.

Все на самые различные лады понимают учение Христа, но только не в том

прямом простом смысле, который неизбежно вытекает из Его слов.

Мы устроили всю свою жизнь на тех самых основах, которые Он отрицает,

не хотим понять Его учение в его простом и прямом смысле и уверяем себя и

других, или что мы исповедуем Его учение, или что учение Его нам не годится.

Так называемые верующие верят, что Христос -- Бог, второе лицо Троицы,

сошедшее на землю для того, чтобы дать людям пример жизни, и исполняют

сложнейшие дела, нужные для совершения таинств, для постройки церквей, для

посылки миссионеров, учреждения монастырей, управления паствой, исправления

веры, но одно маленькое обстоятельство они забывают -- делать то, что он

сказал. Неверующие всячески пробуют устроить свою жизнь, но только не по

закону Христа, вперед решив, что этот закон не годится. Попытаться же делать

то, что он говорит, этого никто не хочет. Но мало того, прежде чем даже

попытаться делать это, и верующие и неверующие вперед решают, что это

невозможно.

Он говорит просто, ясно: тот закон противления злу насилием, который мы

положили в основу своей жизни, ложен и противоестественен; и дает другую

основу -- непротивления злу, которая, по его учению, одна может избавить

человечество от зла. Он говорит: вы думаете, что ваши законы насилия

исправляют зло; они только увеличивают его. Вы тысячи лет пытались

уничтожить зло злом и не уничтожили, а увеличили его. Делайте то, что я

говорю и делаю, и узнаете, правда ли это.

И не только говорит, но сам всею своею жизнью и смертью исполняет свое

учение о непротивлении злу.

Верующие все это слушают, читают это в церквах, называя это

Божественными словами, его называют Богом, но говорят: все это очень хорошо,

но это невозможно при нашем устройстве жизни -- это расстроит всю нашу

жизнь, а мы к ней привыкли и любим ее. И потому мы верим во все это в том

только смысле, что это есть идеал, к которому должно стремиться

человечество, -- идеал, который достигается молитвою и верою в таинства, в

искупление и в воскресение из мертвых. Другие же, неверующие, свободные

толкователи учения Христа, историки религий, -- Штраусы, Ренаны и другие, --