Экспозиция и общее членение темы 3 страница

Обязательно нужно обратить внимание на следующее: принципы и аксиомы имеют характер положений. Они суть высочайшие положения, поскольку при выведении положений друг из друга, в доказательстве и заключении они каким-то образом оказываются на первом месте. Уже Ари­стотель знал о том, что относится к кругу аксиом. Но до сегодняшнего дня нам не удавалось в достаточной степе­ни прояснить то более глубокое понимание сущности ак­сиом, которое, хотя и не непосредственно, а опосредован­но, разворачивается Аристотелем, к примеру, в связи с уже упомянутой трактовкой положения о противоречии («Ме­тафизика», ГЗ sqq.).

О чем должно свидетельствовать указание на название «аксиома», «принцип», «основоположение»? Оно должно напомнить нам о том, что с давних пор и в философии, и в науках их использовали, выдавая одно за другое, несмот­ря на то, что каждое из этих названий происходит из тех или иных различных областей представления. Между тем, они все же, хотя и несколько искусственным способом, дол­жны подразумевать под собой одно и то же, иначе они не могли бы переводиться на другой язык. Греческое ’' выводится из ’', «я чему-то отдаю должное» (würdige etwas). Однако что означает «отдавать должное чему-то»? Мы, современные люди, быстро находим ответ, и сразу говорим: «отдавать должное», т.е. «ценить нечто», «при­знавать его ценность» (etwas werten, in seinem Wert schätzen). Но нам хотелось бы знать, что означает ' как по-гречески понятое воздавание должного (Würdigen). Нам нужно поразмыслить о том, что же могло означать по-гре­чески продуманное выражение «отдавать должное»; ведь греки не имели представления об оценивании (die Vorstellung des Wertens) и не знали понятия ценности.

Что значит «отдавать должное чему-то», а именно в смысле изначального греческого отношения человека к тому, что существует? «Отдавать должное» значит: выя­вить нечто в той видимости (Ansehen), в которой оно находится, и сохранить его в ней. Аксиома показывает такое нечто, которое находится в высочайшей видимости и при­том находится там не вследствие оценки (Schätzung), кото­рая исходит от человека и им дается. То, что находится в высочайшей видимости (das im höchsten Ansehen Stehende), получает этот вид (Ansicht) из себя самого. Эта видимость покоится в его собственной наружности (Aussehen). To, что, исходя из себя самого, находится в высочайшей видимос­ти (das von sich her im höchsten Ansehen Stehende), раскрыва­ет перспективу (die Aussicht) в ту высь, исходя из внешнего вида которой все остальное принимает ту или иную на­ружность и обладает своей видимостью. Скрытый смысл того, к чему отсылает по-гречески продуманная аксиома, сам по себе прост. Правда, мы этот смысл можем постичь с трудом. Это, прежде всего, заключается в том, что мы с дав­них пор привыкли понимать аксиомы в смысле принци­пов и основоположений. Такому пониманию, помимо про­чего, оказало содействие позднегреческое восприятие ак­сиом в качестве самих положений. Но, с другой стороны, и латинский principium непосредственно ничего не сообща­ет о том, что говорит в греческом слове ’'. Principium — id quod primum cepit, principium — это то, что постигает­ся, схватывается первым и, следовательно, содержит пер­вое (das Erste), и таким образом является тем, что стоит на первом месте в иерархии. С другой стороны, в латинском «principium» не сообщается ничего о том, что говорит не­мецкое слово «осново-положение». Если бы мы перевели это слово обратно на греческий, то греческим словом для «осново-положения» было бы слово '’. Платон использовал это слово в неком существенном для всего его мышления смысле. Конечно, оно не означает того, что под­разумевает под собой используемое в нашем языке слово «гипотеза», т.е. предположение, которое еще не доказано, '’ означает то, что уже лежит в основании друго­го, и всегда посредством этого другого уже явлено, даже если мы, люди, не сразу и не всегда специально его заме­чаем. В том случае, если бы удалось услышать наше не­мецкое слово «осново-положение» как буквальное, чистое эхо платоновского слова '’, в названии «осно­воположение» появился бы другой тон и другой вес. Бла­годаря этому наш разбор основоположения основания в одно мгновение обрел бы иное основание и иную почву.

[ в платоновском '’, разумеется, должно мыслиться в греческом смысле; ср. «Holzwege», 1950, S. 49, а также «Vorträge und Aufsätze», 1954, S. 28, 49.]

 

Третья лекция

 

Nihil est sine ratione. «Ничего нет без основания», — го­ворит положение об основании. Ничего — а, следователь­но, и этого положения об основании, и к нему это отно­сится поистине в наибольшей степени. Допустим, что имен­но положение об основании и то, о чем оно говорит, и само это сказывание (dieses Sagen), не подпадают под область влияния положения об основании. Думать таким образом означает требовать чрезмерного. Это предполагает, корот­ко говоря, что положение об основании не имеет основа­ния. Выражаясь еще точнее: «Ничего — без основания» — это, следовательно, «Нечто — без основания». Если дело обстоит таким образом, то мы оказываемся перед обстоянием дел, которое кажется в высшей степени странным, но лишь на мгновение; ведь нам в таких случаях известен выход. Каков данный случай? «Ничего — без основания» само является безосновательным. Это явное противоречие. Однако того, что противоречиво в самом себе, быть не мо­жет. Это говорит основоположение противоречия. Вкрат­це оно гласит: «esse non potest, quod implicat contradictionem»; «Того, что заключает в себе противоречие, быть не может». Всегда, когда мы хотим достичь того, что может быть и есть действительно, мы должны избегать противоречий, т.е. следовать основоположению противоречия. Поэтому любые старания, прилагаемые для того, чтобы добиться гаран­тированного знания о том, что существует, посягают не только на то, чтобы избегать противоречий, но и на то, чтобы разрешить имеющиеся посредством новых, пригод­ных для этого предположений. Науки стремятся к тому, чтобы постепенно устранить всякий раз появляющиеся в теориях противоречия и избежать того, чтобы наблюдае­мые факты оспаривали друг друга. Этот стиль представ­ления определяет пафос современной науки. Основоположение противоречия, требование безусловного его соблюдения, это скрытый побудительный мотив современной науки. Но как обстоят дела в нашем случае, который мы могли бы свести к следующей формуле: «Высочайшее осново­положение основания безосновательно»? Основоположе­ние противоречия запрещает нам думать подобным обра­зом. Однако можем ли мы в этом случае, когда речь идет о разборе одного высочайшего основоположения, опромет­чиво привлечь другое, а именно основоположение проти­воречия, в качестве задающего меру осново-положения (als magebenden Grund-Satz)? Как обстоят дела со значимостью основоположения противоречия? Можем ли мы принять его за основоположение, не разбирая того, что такое основа­ние и что такое положение?

остоянная ссылка на положение о противоречии пре­тендует на то, чтобы стать для наук самой очевиднейшей вещью в мире. Но тот, кто знаком с историей положения о противоречии, должен признать, что даже толкование его содержания является весьма сомнительной вещью. Кроме того — и это имеет первоочередное значение — уж скоро сто пятьдесят лет, как существует «Наука логики» Гегеля. А она показывает, что противоречия и столкновения не являются основанием для того, чтобы нечто не существо­вало в действительности. Напротив, противоречие — это внутренняя жизнь действительности действительного. Это толкование сущности и роли противоречия является ядром гегелевской метафизики. Начиная с гегелевской «Логики», ни в коем случае не является более несомненным положе­ние, гласящее, что там, где имеется противоречие, не может быть действительным то, что само себе противоречит (Sicnwidersprechende). Но то же необдуманное наступление продолжается по многим направлениям и в поле нашего рассуждения об основоположении основания, когда мы опрометчиво, не помня положения о противоречии, заявляем: «Положение об основании — без основания. Но ведь это противоречит самому себе, и поэтому невозможно». Разумеется. Но как тогда должны мы представлять себе та­кое обстояние дел: положение об основании — без основа­ния? Как только мы представляем себе именно нечто, мы представляем его как то или как это. Этим «как то, как это» мы размещаем представленное где-либо, словно бы укла­дывая его там, приводя, таким образом, к основанию. Наше представление всюду прибегает к помощи основания. «По­ложение об основании — без основания» — такое положе­ние кажется нам непредставимым. Но непредставимое от­нюдь не является также и немыслимым, если предположить, что мышление не исчерпывается представлением.

Если мы все-таки придерживаемся того, что положение об основании — и именно оно прежде всякого другого — имеет основание, то перед нами встает вопрос: Каким является основание положения об основании? Какого рода это, несомненно, странное основание?

Положение об основании имеет силу основоположения. Мы даже утверждаем, что оно является высочайшим осно­воположением: основанием всех положений, т.е. основанием положения как такового. В этом утверждении зак­лючается следующее: положение об основании, т.е. то, о чем оно говорит, это основание того, чем является положе­ние, чем является высказывание, того, чем является сказывание как таковое. То, о чем говорит положение об осно­вании, является основанием сущности языка. Далеко идущая мысль. Поэтому, чтобы следовать за ней, мы должны начать с ближайшего. Если бы положение об основании было высочайшим из всех положений, то в каждом случае оно было бы в то же время и основанием положения. Поло­жение основания — это основание положения. Здесь мы оказываемся в круговороте. Попали ли мы действительно уже внутрь этого круговорота? Или же, находясь снару­жи, мы лишь констатируем: это, т.е. положение основания как основание положения, выглядит как круговорот? Было бы отрадно и способствовало бы делу, если бы мы смогли так быстро попасть в этот круговорот или даже в его центр. Ведь в центральной области вихря, как говорят, должна царить тишина.

Однако пока мы — чужаки в краю положения об осно­вании, и поэтому плохо знаем, как продвигаться по это­му краю. Мы заметили, что этот край лежит в тени и дви­жение в нем затруднительно, ведь света для этого слиш­ком мало. Но дело-то как раз в том, что положение об ос­новании традиционно относят к ясным и очевидным по­ложениям. Те положения, которые непосредственно очевид­ны, повсюду считаются основоположениями, которые на­зывают также принципами или аксиомами. В конце кон­цов, обнаружилось, что этот удобный способ поверхност­но, как бы спустя рукава, говорить об аксиомах, принципах и основоположениях, приравнивая их значения друг к другу, все же весьма сомнителен. Ведь эти три названия — греческое слово ’', латинское principium и немец­кое «основоположение» — говорят, исходя из совершенно различных областей представления. В этом, на первый взгляд, безобидном различии словесных значений скрыва­ется основная черта истории западноевропейского мыш­ления: истории не как чего-то прошедшего, а как до сих пор длящегося, современного нам, истории как чего-то, едва ли не определяющего судьбу.

Между тем, уже не одно столетие назад люди сообща выработали и довели до совершенства некий способ мыш­ления и речи. Аксиомы суть основоположения, прежде всех и наиболее высоко оцениваемые по отношению к другим, подчиненным им положениям. При этом не принимается во внимание то, насколько и в каком смысле аксиомы сами по себе являются воздаяниями должного (Würdigungen), воз­дающими должное чему-либо без оглядки на производные положения, т.е., если придерживаться греческого понима­ния: насколько они позволяют чему-то находиться в его собственной видимости и насколько сохраняют ее. Principie же суть то, что стоит на первом месте, в самом первом ряду. Principia отнесены к очередности и порядку. «Осново-положения» уже самим своим именем говорят о том, что сфе­ра порядка, о которой, согласно распространенному мнению, идет речь в аксиомах и принципах, представляет со­бой сферу положений. Мы считаем это само собой понят­ным, нисколько при этом не задумываясь. Лишь из этого понимания аксиом, ориентированного на понимание их в качестве положений, в новейшее время разворачивалось представление об аксиомах, согласно которому роль ак­сиом заключается в том, что они в качестве предпосылок и установлений обеспечивают построение лишенной проти­воречий системы положений. Аксиоматический характер аксиом состоит исключительно в том, что они выполняют задачу нейтрализации противоречий и защиты от них. А то, что могла бы аксиома, взятая сама по себе, высказать сверх этого, не имеет предметного значения. Беспредмет­ная в этом смысле аксиоматическая форма научного мыш­ления стоит сегодня перед необозримыми возможностями. Это аксиоматическое мышление уже готово так изменить мышление человека, чтобы то приспособилось к существу современной техники, хотя мы этого еще не замечаем и не ощущаем в полной мере значения этого. Тот, кто задума­ется над этим процессом, очень скоро поймет, что раздаю­щиеся тут и там речи об освоении техники человеком обя­заны своим происхождением тому способу представления, который движется пока только по окраинам области того, что сейчас существует. Поверхностным остается и утвер­ждение, гласящее, что человек стал рабом машин и аппаратов. Ведь одно дело — констатировать это; а совсем дру­гое — продумать не только то, насколько человек нашей эпохи порабощен техникой, но и то, насколько он должен соответствовать существу техники и как в этом соответ­ствии возвещают о себе более изначальные возможности свободного Dasein человека. Научно-техническое конструирование мира разворачивает свои собственные притяза­ния на формирование облика всего, что только появляется на свет в таком мире. Поэтому то, что называют несооб­разным именем «абстрактное искусство», обладает своей легитимной функцией в области этого научно-техничес­кого конструирования. Для этого замечания я намеренно использовал слова иностранного происхождения, понятные в любом уголке планеты.

Если мы теперь укажем на уравнивающее использова­ние аксиом, принципов и основоположений и при этом примем во внимание, что это использование служит аксиоматическому обеспечению исчисляющего мышления, то придвинемся вплотную к некоему осмыслению, в котором должно кое-что решиться.

Было бы недальновидно и в то же время самонадеянно пренебрежительно судить о современном аксиоматическом мышлении. Но было бы также по-детски трогательно, если бы мы полагали, что это современное мышление можно вернуть обратно к тому великому и свободному истоку, каким является для него мышление греков. Существует только один плодотворный путь, который ведет сквозь со­временное аксиоматическое представление к его скрытым основаниям. Пока же в силе остается привычное представ­ление об аксиомах, принципах, основоположениях и их роли. Мы размышляем о том, как мы соотносимся с высо­чайшими основоположениями. И оказывается, что мы со­блюдаем их без всяких размышлений.

 

У нас нет совершенно никаких мыслей по поводу того, где существует нечто такое, как аксиомы, принципы и ос­новоположения, где находится их дом, откуда они происходят. Принципы — это, вероятно, некая вещь разума (eine Sache der Vernunft), а основоположения — нечто такое, что касается рассудка, то, что постоянно занимает наши мыс­ли. Впрочем, хотя формулы этих основоположений, по-ви­димому, демонстрируют их всеобщую значимость, поло­жения останутся пустыми до тех пор, пока мы не будем в состоянии мыслить их содержание, исходя из полноты су­щества того, о чем они говорят.

О чем говорит основоположение основания? К чему оно относится? Откуда оно говорит?

Эти вопросы вовсе не направляют по ложному пути, хотя создают видимость того, что их разбор мог бы в чем-то способствовать подъему наук, что он якобы должен был даже философию склонить к тому, чтобы она помимо всего прочего занималась обдумыванием насущных нужд со­временной эпохи.

Такие опасения вполне оправданы. Поэтому прежде, чем мы приступим к разбору положения об основании, не­обходимо дать последнюю из тех характеристик, которые словно бы вращаются вокруг положения, причем с внеш­ней стороны. Последующее должно еще больше прояснить то, где же мы есть таковы, как мы есть, коль скоро мы приступаем к разбору положения об основании.

Лейбниц называет положение об основании principium grande, могущественным принципом (gromächtiges Prinzip). То, что подразумевает это отличие могло бы стать ясным в своей полной значимости только в том случае, если бы мы уже были в состоянии вступить в мысленный диалог с Лейбницем. Но это будет оставаться для нас затруднитель­ным до тех пор, пока мы в достаточной степени не разбе­рем положение об основании. В первый, и именно метафи­зический, диалог с Лейбницем вступил Шеллинг, и этот ди­алог длился вплоть до ницшевского учения о воле к власти.

Однако могущество положения обосновании открыва­ется нам уже тогда, когда мы обращаем внимание на фор­мулировку principium rationis, нередко встречающуюся у Лейбница. Она гласит: nihil est sine ratione seu nullus effectus sine causa. «Ничего нет без основания, или: не бывает след­ствия без причины». Положение, гласящее, что не бывает следствия без причины, называют также принципом при­чинности. В только что процитированной формуле Лейб­ниц явно отождествляет принцип основания и принцип причинности при помощи слова «sive» (или). В этом отож­дествлении пытаются отыскать недостатки, предлагая об­думать следующее: хотя всякая причина является неким видом основания, но не всякое основание демонстрирует характер причины, которая имеет своим результатом не­кий эффект. Давайте подумаем над приводимой выше ак­сиомой из «Начал» Евклида: «То, что равно чему-то од­ному, равно между собой». Эта аксиома может служить основанием, выступая в роли высшего положения для ка­кого-либо заключения. Согласно этому основанию, две определенные величины оказываются равными друг дру­гу. Однако эта аксиома не может повлиять на то, чтобы две определенные величины однажды стали равными друг другу, подобно тому, как дождь влияет на то, что крыша становится мокрой. Основание и результат не то же самое, что причина и следствие.

Эти замечания в определенном отношении оправданы. Но поучать в этом Лейбница не рискуют. Такое поучение могло бы даже преградить нам путь к своеобразию лейбницевского мышления. Поэтому мы оставляем открытым вопрос об отношении между положением об основании и принципом причинности. Поскольку становится ясным, что принцип причинности принадлежит области, подвла­стной принципу основания. Итак, заключается ли могу­щество положения об основании в том, что оно включает также и принцип причинности? Указанием на это вклю­чение, которое часто выглядит как отождествление обоих принципов, мы определяем в лучшем случае лишь объем сферы, подвластной могущественному принципу. Но мы хотели бы знать, в чем заключается власть могуществен­ного принципа. Мы бы хотели рассмотреть, что собствен­но властвует в этом принципе и как оно властвует.

До сих пор всегда говорилось лишь о формулировке по­ложения об основании, которую мы назвали краткой фор­мулировкой. Эта формулировка является укороченной по сравнению с той, которую Лейбниц считал подлинной и строгой и потому единственно авторитетной.

В одном из своих поздних трактатов (Specimen inventorum, Philos. Schriften ed. Gerhardt VII, 309) Лейбниц пишет: duo sunt prima principia omnium ratiocinationum, Principium nempe contradictionis... et principium reddendae rationis; «Существует два высочайших принципа для всех видов доказательств, это — разумеется — принцип про­тиворечия и принцип reddendae rationis». Второй принцип гласит, quod omnis veritatis reddi ratio potest (ib.), «что для любой истины (то есть, согласно Лейбницу, для любого истинного положения) основание может быть возмещено». Principium rationis для Лейбница, мысля строго, является principium reddendae rationis. Rationem reddere значит: «воз­вращать основание обратно» (den Grand zurückgeben). По­чему — обратно и куда —обратно? Потому что, когда в способах доказательств, вообще говоря, в познании речь идет о представлении предметов (das Vorstellen der Gegenstände),это «обратно» вступает в игру. Латинский язык философии высказывается еще более определенно: «Представление есть re-praesentatio». To, что встречается, ставится в настоящее (in eine Gegenwart) по отношению к представляющему Я, презентируясь обратно на него и навстречу ему. В соответствии с principium reddendae rationis представление, если оно является познающим, должно воз­вращать обратно (reddere) в представление, т.е. ему само­му же, основание того, что встречается. В познающем представлении познающему Я до-ставляется (wird zugestellt) основание. Этого требует principium rationis. Поэто­му для Лейбница положение об основании является осно­воположением основания, которое должно быть доставле­но (der Grundsatz des zuzustellenden Grundes).

При определении principium rationis как principium reddendae rationis Лейбниц замечает следующее: vel ut vulgo ajunt, quod nihil fit sine causa; «или, как обычно говорят, ни­чего не происходит без причины». Лейбниц отделяет вуль­гарную формулировку principium rationis от философски осмысленной. Из этого и тому подобных мест выясняется, что строгая формулировка положения об основании дос­тигается лишь тогда, когда положение представляется в качестве основоположения доказательства, т.е. в более широком смысле, чем основоположение высказывания. Duobus utor in demonstrando principiis (ib., VII, 199); «При до­казательстве я использую два принципа». Лейбниц имеет в виду положение о противоречии и положение об основа­нии. Для Лейбница положение об основании является принципом для положений и высказываний, в первую оче­редь для тех, которые использует философское и научное познание. Положение об основании есть основоположение в любое время возможной и необходимой доставки осно­вания для какого-либо истинного положения. Положение об основании есть основоположение необходимого обосно­вания положений. Могущество принципа заключается в том, что он властвует над всем познанием, которое выска­зывается в положениях, что он несет и направляет его.

Но теперь строгая формулировка principium rationis как principium reddendae rationis явно содержит в себе некое ог­раничение. Название principium reddendae rationis можно дополнить: cognitioni: принцип основания. Поскольку это ос­нование должно быть возвращено обратно познанию, оно тем самым является обоснованным и таким образом истин­ным. Итак, principium reddendae rationis относится лишь к познанию, а не, как это может показаться, ко всему проче­му, что так или иначе существует. Так что же, значимость principium reddendae rationis ограничивается познанием? Но этому противоречит то, что principium rationis в своей обыч­ной формулировке может быть применен ко всему, что ка­ким-либо образом существует.

Однако principium rationis в форме principium reddendae rationis ни в коем случае не является ограничением прин­ципа сферой познания. Очень важно ясно видеть это с са­мого начала. Так как только благодаря такой проница­тельности мы полностью поймем, в каком смысле principium rationis является principium grande, могущественным прин­ципом. Только тогда, когда мы ухватим этот смысл, мы более ясно увидим, что является властвующим (das Machtende) в положении об основании.

Познание считается неким родом представления. В этом установлении нечто, что нам встречается, приходит к сто­янию, к статичности (kommt zum Stehen, zum Stand). Встре­чающееся, приведенное в представлении к статичности, есть предмет. Для Лейбница и для всего мышления Ново­го времени способ, каким сущее «есть», покоится в пред­метности предметов, т.е. на их противостоянии представ­лению. Для представления представленность предметов от­носится к предметности предмета.

Но теперь principium rationis как principium reddendae rationis говорит: «Это представление и представленное в нем, т.е. предмет в его противостоянии (der Gegenstand in seinem Gegenstehen), должен быть чем-то обоснованным». Однако противостояние предмета составляет тот способ, каким предмет стоит как таковой, т.е. есть. Тем самым стро­гая формулировка principium rationis как principium reddendae rationis вовсе не является ограничением положения об ос­новании, напротив, principium reddendae rationis может быть применен ко всему, что является предметом, т.е. к тому, что в обозначенном смысле «есть». Согласно этому, строгая формулировка principium rationis как principium reddendae rationis содержит в себе определенно направленное и реша­ющее истолкование того, что говорит неограниченное по­ложение об основании: «Ничего нет без основания». Те­перь оно говорит следующее: «Нечто «есть», т.е. засвиде­тельствовано в качестве сущего лишь тогда, когда оно выс­казано в положении, удовлетворяющем основоположению основания как основоположению обоснования». Могуще­ство положения об основании разворачивает свою власть в том, что principium reddendae rationis — являющийся на первый взгляд лишь принципом познания — в то же время и именно в качестве основоположения познания становит­ся принципом для всего, что есть.

Лейбниц смог отдельно открыть положение об основа­нии, которому следовали уже не одно столетие, в виду того, что тот постоянно напоминает о себе, именно потому, что должен был сказать о principium rationis как principium reddendae rationis; мы говорим «должен был» и, конечно, не подразумеваем под этим непреодолимого слепого принуждения, которому подвергался Лейбниц. Мы полагаем под этим свободу, которая дала возможность Лейбницу в его время расслышать в уже звучащем речении (Spruch) поло­жения об основании решающее требование (Anspruch) и привести его — в буквальном смысле — к языку, в кото­ром выговорится содержание положения, еще не установ­ленного в качестве основоположения. Это требование по­ложения об основании говорит в слове reddere, «возвра­щать обратно», «приносить», «до-ставлять» (zu-stellen). В этом же смысле мы говорим о доставке почты. Ratio — это ratio reddenda. Это означает, что основание является тем, что должно быть доставлено представляющему, думающему человеку. Великое и постоянное в мышлении мыслите­ля заключается в том, чтобы умышленно дать слово тому, ля всегда уже звучит. То, что движет мышление Лейбница соответствующим образом проявилось во включении одного единственного, и притом привычного слова: principium rationis - это principium reddendae rationis. Reddendum, требование доставки основания есть то, что властвует в положении об основании как в могуществен­ном принципе. Reddendum, требование доставки основа­ния обязательно и непрерывно звучало в течение всего Нового времени и продолжает звучать в наши дни. Redden­dum требование доставки основания, медленно протискива­лось между мыслящим человеком и его миром, чтобы неким новым способом овладеть человеческим представлением.

Ощутили ли мы уже, сущие здесь и теперь, это властво­вание могущественного положения об основании? Испы­тали ли его, отдавая себе в этом отчет, и обдумали ли его в достаточной степени? Если мы не хотим себя обманывать, то мы все должны признать: «Нет». Все, говорю я, а зна­чит, и те, у которых время от времени уже возникали мыс­ли о «сущности основания».

Как же обстоит дело? Мы с большим усердием занима­емся изучением наук. Мы изучаем области их интересов вплоть до отдаленнейших закоулков и крошечных угол­ков Мы упражняемся в научном способе действия. Мы много слышали об отдельных дисциплинах и при этом об­ращаем внимание на совокупность наук. Мы можем ска­зать о том, что царства природы и истории не так сильно и жестко отделены друг от друга, как это могло бы пока­заться при взгляде на разрозненность факультетов универ­ситета. Повсюду в изучении наук присутствует деятель­ный радостный дух творчества. Но если мы на одно мгно­вение вспомним прежде поставленный вопрос, мы вынуж­дены будем сказать, что при всем своем усердии к наукам мы ещё нигде и никогда не наталкивались на положение об основании. И все же без этого могущественного прин­ципа не существовало бы ни одной современной науки, а хотя бы без одной такой науки не существовало бы и ны­нешнего университета. Он основывается на положении об основании.

Как же мы должны себе это представлять: университет основан на неком положении? Сможем ли мы отважиться на такое утверждение?

 

Четвертая лекция

 

Итак, мы слышим положение об основании: «Nihil est sine ratione». «Ничего нет без основания». Едва услышав, мы уже с ним согласны. Так как мы непосредственно не находим ничего, что могло бы говорить против этого по­ложения. Но прежде всего мы не находим также и ничего, что говорило бы о том, что над этим положением нужно поразмыслить как-то по-особому.

Таким образом, это положение принадлежит к тому мно­гому само собой понятному и безразличному нам, через что мы проходим ежедневно. Поэтому мы полагаем, что это по­ложение всегда уже было известно. Это определенным об­разом соответствует действительности. Но то, каким об­разом положение об основании всегда уже звучит не толь­ко фактически, но и с необходимостью, и в каком смысле здесь говорится о необходимости, мы скоро узнаем точнее. Между тем, мы уже в самом начале нашего пути должны были приучить себя к тому, что положение об основании в качестве положения было открыто Лейбницем только в сем­надцатом веке. Многие склоняются к тому, что дух сем­надцатого века привел к открытию положения об основа­нии в качестве принципа. Но с равным правом можно ска­зать, что только открытие principium rationis в качестве од­ной из первых аксиом всего представления и поведения оп­ределило дух семнадцатого века, как и всех последующих столетий вплоть до наших дней, а также течение нынеш­него времени. Пожалуй, оба эти мнения справедливы. Однако ни одному из них не хватает спокойной осмотри­тельности, которая необходима для того, чтобы раскрыть историю долгого отсутствия и внезапного проявления по­ложения об основании. Во всяком случае, установлено, что человек, открывший принцип основания, т.е. сам Лейбниц, закрепил за principium rationis отличие principium grande, мо­гущественного принципа.