Подростковая культура, разница между поколениями, родительские страхи

 

Информация о пациентах

Семья: Питер и Гейл (родители), Эми (13 лет).

Проблема: Питер и Гейл беспокоятся о психическом здоровье Эми, особенно о влиянии на нее музыки, которую она слушает.

Наверное, лучше всего начать с одной из самых интересных просьб, с которыми ко мне когда‑либо обращались. Она была настолько интересна, что я просто потерял дар речи (а добиться этого нелегко).

Эми одевалась в черное и была больше похожа на поклонницу гранжа, чем на гота. Ей было тринадцать лет, она была замкнутой и мрачной и питала глубокую страсть к дэт‑метал (death‑metal). Для тех, кто с этим не знаком, – это такая интересная разновидность хеви‑метал, когда члены группы просто орут друг на друга, пытаясь создать как можно больше шума. В нем нельзя различить какую‑то мелодию, ритм или хоть что‑то, отдаленно напоминающее музыку. Это словно стена из искореженного звука. Если вы возьмете Бетховена, покроете его металлическими шипами и заклепками и приделаете реактивный двигатель, а потом как следует встряхнете, то у вас сложится примерное представление о звучании дэт‑метал.

Я не фанат этой музыки. Эми была фанаткой, а ее родители – нет. Ее отец ненавидел дэт‑метал так же страстно, как Эми его любила. Я думал, что родители хотят поговорить о конфликтах, возникающих на почве музыкальных пристрастий, и посмотреть, нельзя ли найти с Эми общий язык или хотя бы заключить перемирие. Но я ошибался. Очень ошибался.

«Чем я могу вам помочь?» – спросил я.

«Я хочу, чтобы вы заставили ее прекратить слушать это… ту дрянь, которую она слушает, и убедили слушать что‑нибудь получше», – сказал Питер.

Я, крайне удивившись, поднял брови: «Например?»

«Панфлейту»[28].

Вот тут я и потерял дар речи. Я смотрел на него, пытаясь понять, не шутит ли он. Он не шутил. Я пытался подобрать слова, но ничего не получалось. Они все выскочили у меня из головы и «корчились от смеха» где‑то неподалеку.

«А?» – единственное, что мне удалось из себя выдавить.

«Я хочу, чтобы вы убедили ее слушать композиции, исполняемые на панфлейтах, как это делаю я. Они прекрасны и пойдут ей на пользу гораздо больше, чем тот хлам, который она сейчас слушает».

К счастью, в этот момент ко мне вернулся дар речи.

«Питер, – вежливо сказал я, – если вы заставите бедную девочку слушать панфлейты, мне придется сообщить в полицию о жестоком обращении с ребенком».

Эми захохотала, что, судя по ее виду, случалось не часто.

«Флейты не так уж плохи», – сказал Питер, защищаясь.

«О, именно так, – сказал я. – Сборники композиций, исполняемых на панфлейтах, – та самая атмосферная музыка, играющая в лифтах, которые спускаются прямиком в ад».

Эми опять засмеялась. Я посмотрел на Гейл: «Только не говорите, что вы тоже слушаете панфлейты».

Она смущенно улыбнулась: «Ну… я больше люблю кантри».

Я вздрогнул:

«Надеюсь, только Джонни Кэш?»

«Скорее Тэмми Уинетт, Долли Партон… всё в таком духе».

Я с искренним сочувствием посмотрел на Эми.

«Бедное дитя», – сказал я.

Питер невозмутимо продолжал: «Последнее время мы всё время ругаемся. Раньше мы могли обсуждать разные вещи, а теперь она всё время сидит у себя комнате и включает эту… это…»

«Это музыка, папа, – раздраженно сказала Эми. – И она не перестает быть музыкой только потому, что тебе она не нравится».

Первый и единственный раз в жизни я поймал себя на том, что защищаю дэт‑метал как полноценную форму музыкального выражения.

«Она права», – сказал я.

«Да, это всё, конечно, здорово, но я не могу понять, неужели эта музыка способна на что‑то еще, кроме как заставить вас погрузиться в отчаяние и спрыгнуть с моста».

Я пожал плечами: «Честно говоря, хотя от ее музыки у меня бы разболелась голова, спрыгнуть с моста меня скорее заставили бы панфлейты».

Еще немного хохота.

«Но что, если не эта музыка, заставило тебя перестать с нами разговаривать? – спросил Питер. – С тех пор как ты начала слушать эту дрянь , ты как будто больше не выносишь нашего присутствия».

И вот оно: истинная суть конфликта поколений. Дело было не в музыке, а в страхе.