ЛОРД БЕНЕДИКТ И ПОЕЗДКА НА ДАЧУ АЛИ 3 страница

Теперь же не медли. Сними грим с лица и рук жидкостью, что стоит у тебя на столе. Все костюмы, что брошены в комнате, а также вс„ с себя спрячь в тот шкаф в гардеробной, который я тебе показал сегодня. Туда же спрячь и флакон с жидкостью для грима. Когда закроешь плотно дверцы шкафа, нажми справа в 9-м цветке обоев, считая от пола, совсем незаметную кнопку. Сверху опустится обитая теми же обоями л„гкая стенка и закроет шкаф. Но осмотри внимательно вс„, не забудь чего-либо из одежды".

Я мгновенно вспомнил, что провожавший меня покровитель снял с моей головы чалму и сд„рнул с левой ноги туфлю. Я очень обеспокоился, не потерял ли их дорогой. Но, поглядев на св„рток с чашами, сунутый мне мальчиком, я рядом с ними увидел и уродливую туфлю и чалму. Очевидно, мой спутник дал мне вс„ это в руки, и я машинально держал вс„ вместе, а войдя в комнату, бросил на стол.

Я достал вату, смочил сначала руки, и они сразу стали снова белыми. Я подумал, что придется долго возиться с лицом из-за бороды; но ничуть не бывало. Похожая на молоко, приятно пахнущая жидкость сняла всю черноту с лица; борода сразу отстала, мне сделалось легко и даже не так жарко. Я сбросил ещ„ один халат, оставшуюся туфлю и чулки, надел л„гкие ночные туфли и пош„л убирать комнату брата.

В царившем, как мне показалось вначале, хаотическом беспорядке вс„ же была какая-то система. Все халаты были собраны в один узел; остальные принадлежности туалета тоже были связаны в узлы.

Оставалось вс„ унести в гардеробную. Я подумал о денщике, но вспомнил, что он обладал богатырским сном, что даже пушечная пальба и та не будила его, как говорил брат.

И действительно, едва я вышел в коридор, как могучий храп денщика заставил меня улыбнуться. Мои л„гкие шаги вряд ли могли нарушить его сон.

Несколько раз мне пришлось пропутешествовать из кабинета с узлами в гардеробную. Наконец, я убрал всю обувь, оставались чалмы. Я узнал чалму брата по треугольнику с изумрудом. На туалетном столе лежал и футляр от него. Я хотел было отколоть его и спрятать в футляр, но решил выполнить дословно приказ записки, взял все чалмы, подобрал и футляры и отн„с вс„ в шкаф. Тут же снял я и всю свою одежду, собрал бороду, палку, чалму, св„рток с чашами и несносную туфлю и вс„ это бросил тоже в шкаф. Я ещ„ раз вернулся, внимательно осмотрел все комнаты, наш„л футляр от своей булавки для чалмы и снова сн„с в шкаф.

Ещ„ и ещ„ раз я осматривал внимательно все закоулки в комнате брата и, наконец, решился нажать кнопку, которую отыскал не без труда в 9-м цветке обоев. Девятых цветков, считая снизу, было много и, наконец, на одном из них, отнюдь не самом близком к шкафу, мне удалось найти чтото похожее на кнопку. Сначала ничего не было заметно; я уже стал терять терпение и называть себя ослом, как л„гкий шелест заставил меня поднять глаза. Я едва не подпрыгнул от радости. Медленно ползла сверху стенка и через несколько минут, вс„ ускоряясь в движении, мягко опустилась на пол.

"Волшебство, да и только", - подумалось мне и, действительно, если бы я собственными руками не убрал вс„ в шкаф, а не мог бы предположить, что комната эта имела когда-нибудь другой вид.

Но раздумывать было некогда, вс„ виденное и пережитое мною за день слилось в такой сумбур, что я теперь даже неясно отдавал себе отч„т, где кончалась действительность и начинался мир моих фантазий.

Я потушил свет в гардеробной, в которой не было вовсе окон, запер двери и снова вернулся в кабинет. На полу валялось несколько бумаг, какие-то обрывки писем и газет. Вс„ это я тщательно собрал, как и куски грязной ваты в своей комнате, бросил в камин и сж„г.

Теперь я мог успокоиться, потушил свет и переш„л в свою "залу". Мне хотелось пить, но жажда прочесть письма была сильнее физической жажды. Я перечел ещ„ раз записку, убедился, что вс„ по ней выполнил, и сж„г е„ на спичке.

Мне послышался шум на улице, как будто глухо прокатилось несколько выстрелов, и снова вс„ смолкло.

Я лег и начал читать письмо брата. Чем дальше я читал, тем больше поражался; и образ брата Николая вставал передо мною другим, нежели я привык его себе рисовать.

Много, много лет прошло с той ночи. Не только я уже старик, не только нет в живых брата Николая и многих из участников побега Наль, но и вся жизнь вокруг меня изменилась; пришла война, одна, другая, третья, пронеслись тысячи встреч и впечатлений, а письмо брата Николая вс„ стоит передо мной таким, каким я воспринял его всем сознанием в ту дал„кую, незабвенную ночь.

Вот оно, это письмо: "Левушка!

Письмо это ты прочтешь тогда, когда настанет час моего большого испытания. Но этот час будет также и твоим огненным часом; и тебе придется проверить и выказать на деле твою верность и преданность брату-отцу, как ты любил называть меня в исключительные моменты жизни.

Теперь я обращаюсь к тебе как к брату-сыну. Собери вс„ сво„ мужество и выкажи честь и бесстрашие, которые я старался в тебе воспитать.

Моя жизнь раскололась надвое. Я - христианин, офицер русской армии - полюбил магометанку. И отлично знаю, что в этой любви не бывать радостному концу. Сеть религиозных, расовых и классовых предрассудков представляет из себя такую стену, о которую может разбиться воля не только одного человека, но и целого войска.

Как я встретил ту, кого люблю? Как познакомился?.. Вс„ узнаешь, если конец истории не будет печален; вернее, если будет история, а не простой смертный конец. Сейчас я скажу тебе только самое главное, то, что ты должен будешь сделать для меня, если захочешь отстаивать мою жизнь и счастье".

Дальше следовало, - через несколько пустых строчек, - более свежими чернилами и более нервным почерком, - продолжение:

"Ты уже знаешь Али Мохаммеда и молодого Али. Ты увидел Наль. Тебе предстоит разыграть роль гостя на пиру и .. быть заподозренным в том, что ты выкрал Наль в тот час, когда е„ жених должен был, по здешнему обычаю, похитить свою невесту. Если ты не захочешь выдать меня, если ты будешь хорошо играть свою роль, как тебе это укажут Али старший и его друг, - мы с Наль, может быть, уйд„м от грозы и ужаса фанатического преследования...

Зайди к полковнику М. и скажи, что я уехал раньше него на охоту с подвернувшейся оказией и буду поджидать его у знакомого лесника, как всегда.

Если же не дождусь его там, то проеду дальше и рассчитываю, что встретимся у купца Д. и привез„м домой немало дичи; чтобы М. взял с собой лишнее ружье и побольше дроби. Сходи утром, часов в 8, передай вс„ точно и не опоздай.

Дальше во вс„м доверься Али Мохаммеду. Обнимаю тебя. Не думай о грозящей мне опасности. Но думай, хочешь ли добровольно, легко просто стать защитой, а может быть, и спасением мне и Наль.

Прощай. Мы или увидимся счастливыми и радостными, или не увидимся вовсе.

Во всех случаях будь мужествен, правдив и честен. Твой брат Н.".

Я взглянул на часы. Было уже почти четыре часа утра. Снова мне послышался шум на улице, хлопанье точно пастушеских бичей показалось даже, будто в ворота стучат. Но я помнил наставление моего ночного спутника по дороге домой, потушил свет и стал прислушиваться. По улице быстро прокатилось несколько телег, завопили какие-то голоса, раздалось снова несколько выстрелов; начинались какие-то песни и сейчас же обрывались.

Мне казалось, что на улице происходит какой-то скандал; хотелось выглянуть откуда-нибудь, но я не решался, чтобы не навлечь подозрении на дом брата.

Сна не было ни в одном глазу, усталости также. Я заж„г снова лампу, перечитал ещ„ раз письмо брата, поцеловал его и взялся за другое.

"Друг и брат, - начиналось оно, - я только маленькая женщина. Ты меня не знаешь, и вот из-за незнакомой женщины в твою жизнь врывается опасность.

Брат, Али Мохаммед, мой дядя, воспитавший меня, - лучший человек, какого могла создать жизнь. Если ты захочешь помочь мне избежать ужаса брака с грубым страшным человеком, фанатиком и другом муллы, я уверена, что мой дядя будет тебе всегда благодарен. И, в свою очередь, защитит тебя от всех опасностей, которые будут угрожать в жизни тебе.

Что я могу ещ„ сказать, брат и друг? Я прошу помощи и ничего не могу обещать тебе взамен лично от себя. Мы, женщины Востока, любим однажды, если жизнь позволяет нам любить. Ты - брат, брат-сын того, кого я люблю. Да будет же тебе моя любовь любовью сестры-матери. Останусь ли жива, буду ли мертва, - я для тебя с этой минуты сестрамать. Отдаю тебе поклон и поцелуй; и пусть всегда останется в тво„м сердце чудный образ твоего брата-отца, а также горячо любящей его и тебя Наль".

Снова послышался на улице шум; казалось, бежит множество ног возле самого дома и грохочут телеги. Я потушил огонь и стал вслушиваться.

Где-то, теперь подальше, прогремел опять выстрел; проехала, грохоча, ещ„ одна тяж„лая телега, - и снова вс„ смолкло. Я чиркнул спичкой и поглядел на часы. Было уже половина шестого, значит, на улице совсем светло; но я вс„ же не решился открыть окна.

Я заж„г лампу в комнате брата, взял конверты и письма, ещ„ раз их перечел, бросил в камин и подж„г.

Как странно горели письма! Вдруг, вспыхнув, почти погасли, отделилось и свернулось письмо брата, и я ясно прочел слова: "брат-отец". Затем снова вс„ ярко вспыхнуло, а на письме Наль, точно на белом пятне в кругу огня, появились круглые буквы: "Наль".

Ещ„ раз вс„ вспыхнуло, превратилось в красные лохмотья и погасло, чтобы уже больше не явиться в нашем мире, как условная серия знаков любви, надежды, опасений, горя и верности.

Долго ли я сидел перед камином, - не знаю. За весь истекший день я не мог отдать себе отч„т во вс„м происходившем; а эта ночь, какая-то сказочная, фантастическая ночь, расстроила мои нервы окончательно.

Я старался, но не мог собрать мыслей. На сердце была такая тяжесть, какой я ещ„ в жизни не испытывал. "Брат-отец" - вс„ мысленно, на тысячу ладов шептал я, и сл„зы катились из моих глаз. Мне казалось, что я похоронил вс„, что имел лучшего в жизни; что я вернулся с кладбища, чтобы начать одинокую жизнь брошенного, никому не нужного существа. Ни на минуту в сердце мо„м не было страха. Отдать жизнь за брата казалось мне делом таким естественным и простым. Но как защитить его? В ч„м может выразиться моя, такого неумелого и неопытного, помощь ему? Этого я себе не представлял.

Время шло; я вс„ сидел без мыслей, без решений, с одною болью в сердце и не мог унять льющихся сл„з. Где-то очень близко пропел петух. Я вздрогнул, взглянул на часы, - было без четверти семь. "Пора", - подумал я.

У меня оставалось времени только чтобы одеться и идти к полковнику с поручением брата. Я переш„л в свою комнату, отд„рнул портьеру, чуть приоткрыл ставень. На улице вс„ было тихо.

Я прош„л в умывальную комнату, по дороге увидел денщика, хлопотавшего над самоваром. Я велел ему не спешить с самоваром, так как брат вечером уехал на охоту, а я пойду известить об этом полковника М.

Очевидно, внезапные отъезды на охоту были в привычках брата, ибо денщик мой ничуть не удивился. Он предложил мне, что сбегает сам к полковнику, но я отклонил его предложение, сказав, что хочу прогуляться сам. Он растолковал мне ближайший путь садами, и через четверть часа, приведя себя в полный порядок, я вышел через сад на другую улицу. Я шел быстро, было жарко. День был праздничный, и, проходя мимо базара, я ш„л среди оживл„нной, густой толпы. Я старался ни о ч„м не думать, кроме ближайшей задачи: оповестить М., и даже страсть к наблюдениям заснула во мне.

- Здравствуйте, - вдруг услышал я за собою. - Вот как! Вас интересует базар? Я уже минут пять бегу за вами и едва догнал. Очевидно, вы что-то высмотрели и хотите купить? - передо мной, весело улыбаясь, стоял полковник М.

- Да я к вам спешу, - обрадовался я. - Брат просил передать, что он не дождался вас и с подвернувшейся оказией уехал впер„д на охоту.

И я подробно передал вс„ порученное мне в записке насч„т встречи, ружья и дроби.

- Вот хорошо-то! - весело воскликнул полковник. - А ко мне приехал племянник, страстный охотник; и просит, молит взять его с собой. Места не было бы, если бы я ехал с вашим братом. А теперь я могу его взять. Только выеду не сегодня, а завтра на рассвете.

Разговаривая, мы пересекли базарную площадь, в конце е„, у развалин старой мечети, собралась порядочная кучка восточного народа, среди которого я заметил несколько ж„лтых халатов и остроконечных шапок с лисьими хвостами монашеского ордена дервишей.

- Да, должно быть здорово обозлены эти ж„лтые на Али Мохаммеда, - сказал полковник.

- Почему? - спросил я. - Что им сделал Али Мохаммед? - Да разве вы не слыхали, что против него собираются поднять религиозное движение? И в эту ночь вот эти ж„лтые дервиши, конечно, сами учинили огромную пакость Али. Вы ничего не слыхали? - продолжал спрашивать полковник.

Я внутренне вздрогнул, но спокойно пожал плечами и сказал:

- Что же я мог слышать, если почти единственный мой знакомый здесь вы, и вижу я вас только сейчас; а брат мой уехал вчера вечером.

На это полковник кивнул головой и рассказал мне, что в эту ночь у Али Мохаммеда должно было состояться похищение невесты, его племянницы. Что это - часть обряда, заранее обусловленная; что едет жених похищать невесту с толпой своих товарищей, с пальбой из ружей и прочей инсценировкой дерзкого похищения; а на самом деле невесту они находят в определ„нном месте, выведенную старухами, хватают е„ и мчат во весь опор в дом жениха на хороших конях, стреляя в воздух.

Мне вспомнились выстрелы и шум телег ночью; и я недоумевал, чем же это разрешилось, кого же увезли вместо Наль. Видя, что я молчу, полковник сч„л, что его рассказ меня не занимает.

- Конечно, вам, столичному человеку, не интересны наши дела. Но живя здесь, видя тьму, в которой обретаются люди, зажатые муллой, поневоле сострадаешь этому чудесному мягкому народу и горячо к сердцу принимаешь борьбу такого чудесного человека, как Али Мохаммед, с религиозным фанатизмом. Это истинный слуга народа.

Я поспешил заверить полковника, что более чем интересуюсь его рассказом; и что рассеянность моя относится к необычной для меня внешней красочности жизни, которой я никогда раньше не видел.

- Да, так вот я и говорю, что они подстроили - вот эти, - кивнул он головой на ж„лтые халаты монахов, - самую пакостную историю бедному Али. Они похитили его племянницу, упрятали е„ куда-то, а его обвиняют, что он устроил побег с помощью какого-то важного хромого старика купца, которого здесь никто не знает. Словом, факт тот, что ночью с пира жених и его друзья похитили Наль: а когда примчались домой, то в повозке нашли розовый халат, драгоценное покрывало да пару крошечных туфелек невесты, а самой невесты и след простыл. Оскандаленный жених примчался к Али. Весь дом спал уже глубоким сном. Еле добудились Али, послали на женскую половину за старухами.

Когда старухам сказали, что невеста сбежала, т„тка Наль чуть глаза не выцарапала жениху. Пришлось самому Али унимать старую ведьму. Но, разумеется, они девушку упрятали в над„жное место, чтобы оскорбить Али и объявить против него религиозный поход. Это очень хорошо, что ваш брат вчера вечером уехал. Все, кто был в добрых отношениях с Али, могут оказаться в опасности, так как религиозный поход - это благовидный предлог для убийства неугодных почему-либо и сведения личных счетов.

Я молча ш„л рядом с полковником, погруженный в невес„лые думы о брате и Наль, об обоих Али и обо всех грозящих им бедах.

Только теперь я сообразил, как велика опасность. Не раз вспоминал я смертельную бледность молодого Али, его муки ревности и подавленное бешенство. Чью сторону примет юноша? Не видел ли кто, куда подевался хромой старик с пира?

Мы подходили к дому полковника, он звал меня радушно к себе, но я отговорился головной болью и поспешил домой.

 

ГЛАВА III

ЛОРД БЕНЕДИКТ И ПОЕЗДКА НА ДАЧУ АЛИ

Я ясно помнил, что красавец-гигант обещал навестить меня дн„м. Когда я подходил к дому, то увидел денщика, разговаривающего с каким-то разносчиком дынь у калитки сада.

Мне вс„ казалось теперь подозрительным. Я мельком взглянул на дыни и торговца и молча прош„л в сад.

Денщик захлопнул калитку и подбежал с двумя дынями к столу под деревом, где мы с братом обычно пили чай. Положив дыни, он прин„с самовар, хлеб, масло, сыр и выжидательно остановился у стола. По всему его поведению было видно, что он хочет что-то мне сказать.

- Налей-ка чаю, - сказал я ему, - дыни ты, кажется, купил хорошие.

- Так точно, - ответил он. - Изволили слыхать? У нашего соседа скандал приключился. Ночью стекла побили... драка была и стрельба.

- Да разве ты слышал? Я не так крепко сплю, как ты, да и то ничего не слыхал, - возразил я ему.

- Так точно, я не слыхал сам. Вот торговец мне сказал, да вс„ спрашивал, где мой барин, был ли ночью дома? Я сказал, на охоту уехавши ещ„ с вечера. И он вс„ допытывал, когда, мол, уехал, да куда. Я сказал, часов в пять уехал, как всегда к Ибрагиму.

В эту минуту послышался довольно сильный стук в парадную дверь. Денщик не пош„л в дом, а открыл калитку сада, рядом с дверью. Я двинулся вслед за ним, подумав, что надо бы взять на всякий случай револьвер. Калитка открылась, и в ней обрисовалась громадная фигура, в которой я сразу узнал своего вчерашнего покровителя.

- Простите, я постучал довольно сильно, и, вероятно, встревожил этим вас.

Но на два звонка мне никто не открыл. Я и решился прибегнуть к стуку, - сказал он на довольно чистом русском языке.

При ярком свете утра красота моего гостя ещ„ больше поразила меня.

Правильные черты лица, безукоризненные зубы, маленькие уши и большие миндалевидные, совершенно изумрудно-зел„ные глаза, - вс„, при сияющем солнце, было обворожительно. Мой взгляд, полный восхищения, был прикован к нему, к этой обаятельной, такой мужественной и вместе с тем молодой мягкой красоте. Я пригласил моего гостя разделить со мной утренний чай. Он улыбнулся и ответил:

- Мо„ утро давно уже миновало. Мы, восточные люди, привыкли вставать рано. Я уже и забыл, когда завтракал; но если позволите, с удовольствием разделю вашу трапезу, съем кусочек дыни. Обычай моей родной страны учит, что только в доме врага не едят, а я ваш преданный друг.

- Вот как, - воскликнул я. - До сих пор я думал, что это обычай старой Италии. Теперь буду знать, что это и восточное поверье.

- Я и есть итальянец, и родина моя Флоренция. Вы не думайте, что все итальянцы смуглые брюнеты. В Венеции женщины даже полагали неприличным иметь ч„рные волосы и красили их в золотистый цвет, что заставляло их немало трудиться, - говорил он, смеясь. - Но мои волосы не поддельные, мне не приходится волноваться.

- Да, - сказал я, - вы так дивно сложены, что рост ваш поражает только тогда, когда видишь рядом с вами нормального человека, который сразу кажется малышом, - сказал я, подавая ему тарелку, нож и вилку для дыни. - Вы простите меня, что я так невежлив и не свожу с вас глаз. В глаза Али Мохаммеда я не в силах смотреть; они меня точно прожигают. Вы же не подавляете, но привлекаете к себе, словно магнит. Я хотел бы век быть подле вас и трудиться с вами в каком-то общем деле, - вырвалось у меня восторженно, по-детски.

Он весело засмеялся, стал есть дыню своими прекрасными руками, попросив разрешения обойтись без ножа и вилки.

Только сейчас я увидел, вернее сообразил, что мой гость одет не повосточному, как ночью, а в обычный европейский костюм песочного цвета из материи вроде чесучи. Должно быть, моя физиономия отразила мо„ изумление, так как он мне весело подмигнул и сказал тихо:

- И вида никому не показывайте, что вы меня видели в иной одежде. Ведь и вы сами были в чалме со змеей, хромы, глухи и немы. Разве я не мог, так же как и вы, переодеться для пира?

Я расхохотался. Хотя можно было совершенно спокойно принять моего гостя за англичанина, но... видев его однажды в чалме и одежде Востока, я не мог уже расстаться с убеждением, что он не европеец. Точно угадывая мои мысли, он снова сказал: - Уверяю вас, что я флорентиец. Хотя и очень, очень долго жил на Востоке.

Я снова расхохотался. Желание гостя подурачить меня было так явно! Эта цветущая красота, - ему не могло быть больше двадцати шести-семи лет.

- Скольких же лет вы уехали из Флоренции, если так давно, давно жив„те на Востоке? - сказал я. - Ведь вы не многим старше меня. Хотя весь ваш облик и внушает какую-то почтительность, невзирая на вашу молодость. Вчера вы мне показались гораздо старше, а европейский костюм и прич„ска выдали вас с головой.

- Да, - многозначительно ответил он, глядя на меня с юмором. - Ваш европейский костюм и прич„ска тоже окончательно выдали вашу молодость.

Я закатился таким смехом, что даже п„с залаял. А гость мой, кончив есть дыню, обмыл руки в струе фонтана и, не переставая улыбаться, предложил мне пройти в комнаты для небольшого, но несколько интимного разговора. Я допил свой чай, и мы прошли к брату.

Мой гость быстро оглядел комнату и, указав мне на пепел в камине, сказал:

- Это нехорошо, отчего же ваш слуга так плохо убирает? В камине какие-то обрывки исписанной бумаги.

Я взял со стола старую газету, подсунул е„ под оставшиеся в камине клочки бумаги и снова подж„г.

- Я вижу, вы вс„ тщательно убрали, - продолжал он, осматриваясь по сторонам. - Кстати, откололи ли вы броши с чалмы своей и брата?

- Нет, - сказал я. - В письме брата ничего не было сказано об этом. Я их вместе с чалмами и запер в шкафу. Вернее, похоронил, так как теперь уже не сумею поднять стену, - улыбнулся я.

- Этому делу помочь просто, - возразил мой гость.

Тут вош„л денщик и спросил разрешения пойти на базар. Я дал ему денег и велел купить самых лучших фруктов. Когда он уш„л, закрыв за собой дверь ч„рного хода, мы прошли с гостем в гардеробную брата.

- Вы и дверь не закрыли на ключ? - сказал он мне. - А если бы ваш денщик полюбопытствовал заглянуть в гардеробную?

Он покачал головой, а я ещ„ раз понял, насколько же я рассеянный.

Я заж„г свет, гость мой наклонился и указал на стенке в том же ряду, где я отсчитывал девятый цветок снизу, на четв„ртом цветке такую же, еле заметную кнопочку. Нажав е„, он выпрямился и остановился в спокойном ожидании.

Как и в тот раз, лишь через несколько минут послышался л„гкий шорох, между полом и стенкой образовалась щель. Движение стенки вс„ ускорялось, и наконец она вся ушла в потолок.

Я отпер дверцы шкафа и достал чалмы, непочтительно валявшиеся на дне его.

Мой гость ловко отстегнул обе булавки, мгновенно сам наш„л футляры, уложил в них броши и спрятал футляры в свой карман. Потом вынул флакон с жидкостью, который я поставил сюда вчера, и тоже положил его в карман.

- А в туалетном столе вашего брата вы не разбирали вещи? - спросил он меня.

- Нет, - отвечал я. - Я туда не заглядывал, в письме об этом ничего не сказано.

- Давайте-ка посмотрим, нет пиитам чего-либо ценного, что могло бы пригодиться вашему брату или вам впоследствии.

Разговаривая, мы вернулись в комнату. Мысли вихрем носились в моей голове, - почему надо искать ценности? Почему может что-то пригодиться "впоследствии"? Разве брат мой не верн„тся сюда? И что же будет со мною, если он не верн„тся? Все эти вопросы точно горели в мо„м мозгу, но ни на один из них я не мог себе ответить.

Мне было чудно, что человек, вместе со мной роющийся в ящиках, мне совершенно чужой; а вс„ же полная уверенность в его чести и доброжелательности, сознание, что он делает именно то, что нужно, и так, как нужно, не нарушались во мне ни на минуту.

Из ящиков гость вынул несколько флаконов, и мы разместили их по своим карманам. Среди всяких коробочек он наш„л плоский серебряный футляр с эмалевым павлином. Распущенный хвост павлина сверкал драгоценными каменьями.

Это было чудо художественной ювелирной работы. Тут же висел крошечный золотой ключик на тонкой золотой цепочке.

- Ваш брат позабыл второпях эту чудесную вещь, которую он получил в подарок и которой очень дорожит. Возьмите е„, и если жизнь будет милостива ко всем нам, - когда-нибудь вы передадите е„ брату, - проговорил мой чудесный гость, подавая мне футляр с ключиком.

При этом он нежно, ласково коснулся обеими руками моих рук. И такая любовь светилась в его прекрасных глазах, что в мо„ взбудораженное воображение и взволнованное сердце пролилось спокойствие. Я почувствовал уверенность, что вс„ будет хорошо, что я не один, у меня есть друг.

Мог ли я тогда думать, сколько страданий мне придется пережить? Сколько несчастий свалится на мою бедную голову! И каким созревшим и закал„нным человеком стану я через три года, пока не увижу брата, и в жизни его и моей действительно вс„ наладится.

Я спрятал в боковой карман заветный футляр, но потом, рассмотрев его ближе, понял, что это записная книжка, запиравшаяся на ключ.

Захватив ещ„ кое-что, что казалось необходимым моему гостю, мы заперли ящики, отнесли вс„ в гардеробную, плотно задвинули створки шкафа; и тогда я снова нажал кнопку девятого цветка. Вскоре стенка опустилась, мы закрыли дверь гардеробной на ключ и вышли снова в сад.

Здесь гость мой сказал, чтобы я рекомендовал его всем, кто бы нас ни встретил, как своего петербургского друга и то же сообщил о н„м денщику.

Затем он передал мне приглашение Али провести сегодня день в его загородном доме, куда он уехал с племянником рано утром. Он ни словом не обмолвился о происшествиях ночи, а я не мог побороть какой-то застенчивости и не спрашивал ни о ч„м.

Я так был рад не разлучаться с моим новым другом, что охотно согласился поехать к Али. Мы ждали в саду денщика, и обаяние моего гостя вс„ сильнее привязывало меня к нему. Тоска в сердце и мучительные мысли о брате как-то становились тише подле него. Спустя часа полтора вернулся денщик. Я сказал ему, что поеду за город с моим петербургским товарищем. А сам товарищ прибавил, что, быть может, мы не верн„мся раньше завтрашнего утра, пусть он не тревожится о нас. Денщик плутовато усмехнулся и ответил сво„ всегдашнее: "Так точно".

Мы вышли через калитку внутри сада, прошли немного по тихой, тонувшей в зелени и пыли улице и свернули в тупичок, кончавшийся большим тенистым садом. Я шел за моим новым другом, и вдруг мне показалось странным, что я знаком с этим человеком чуть ли не целые сутки, так много пережил интимного с ним и подле него - и даже не знаю, как его зовут.

- Послушайте, друг, - сказал я. - Вы велели рекомендовать вас всем как моего близкого петербургского друга. А я не знаю даже, как мне самому вас звать, не то что называть кому-то.

Он улыбнулся, взял меня под руку, - но я думаю, ему было бы удобнее положить мне руку на плечо, так я казался мал рядом с ним, - и тихо сказал мне по-английски:

- Это ничего не значит. Ваши знакомые будут думать, что я и в самом деле английский лорд. А так как лордов они никогда не видели, то мне будет легко играть эту роль. Кстати, у меня есть и монокль, которым я отлично манипулирую.

Он вставил в левый глаз монокль, поджал как-то смешно губы, разделил свою небольшую золотую бороду надвое, - и я прыснул со смеху, до того он был высокомерен, напыщен, а его прекрасное, умное лицо вдруг поглупело.

- Ну, вот видите, как весело, - процедил он сквозь зубы, - я могу изображать высокомерного тупицу не хуже, чем вы хромого дедушку.

Представляйте меня лордом Бенедиктом, а сами зовите меня Флорентийцем, как зовут меня свои.

Мы вошли в сад и встретились там с двумя молодыми офицерами, товарищами брата. Они шли к нам и были очень разочарованы, что брат уехал на охоту; я познакомил их с моим петербургским другом, англичанином, лордом Бенедиктом.

Лорд высокомерно оглядывал бедных мешковатых поручиков с высоты своего громадного роста. На обращенные к нему вопросы мямлил сквозь зубы по-английски: "Не понимаю", несколько раз ловко сбросил и поймал бровью свой монокль, чем окончательно сразил таращивших глаза армейцев, никогда не видавших живого лорда с моноклем и, наконец, быстро проговорил, что лошади нас ждут и я должен сказать им, что еду в гости за город к его дяде, тоже англичанину.

Мы простились, я ещ„ сдерживал душивший меня смех, но когда услыхал пущенное возмущ„нным тоном вдогонку: "Ну и английская харя", - я уже не смог сдержаться, залился вовсю, и мне вторили два раскатистых баса.

Но лорд Бенедикт, как истый англичанин, и бровью не пов„л, - отчего мне было ещ„ смешнее.

У ворот сада стояла отличная коляска в английской упряжке. Две поджарые, истинно английские лошади нервничали, и их с трудом сдерживал старый кучер во фраке, гетрах и башмаках светло-коричневого цвета, с английским кнутом в руке, точь-в-точь как на картинках модных журналов.

Я поглядел удивл„нно на моего лорда, он элегантно чуть-чуть поклонился мне и предложил первому занять место в коляске.

Я пожал плечами, сел, лорд быстро уселся рядом, сказал что-то кучеру, чего я не понял, и мы помчались.

Довольно скоро мы выехали за город. Я ещ„ не видел окрестностей. По обе стороны дороги тянулись виноградники, фруктовые сады, огромные баштаны дынь и арбузов. Непрерывно ехали нам навстречу на ослах люди всех возрастов в чалмах. Нередко на одном осле устраивались сразу двое. Встречались и женщины, укутанные в ч„рные сетки и покрывала, тоже иногда сидевшие по двое на одном осле.

Вс„ тонуло в пыли; вс„ было залито солнцем и зноем, и казалось, конца не будет этому обильному плодородию, мимо которого мы катили.