В.В.Сдобнмов, О.ВЛетрова ♦ ТЕОРИЯ ПЕРЕВОДА

изменениям подвергся в переводе Уолт Уитмен, именно потому, что Уитмен и Бальмонт были по ха­рактеру своему поэтами-антиподами. Уолт Уитмен в своем творчестве всю жизнь боролся с кудрявой риторикой, с напыщенной «музыкой слов». Не за­мечая этого, Бальмонт заставляет его в переводах на русский язык говорить языком напущенным, с час­тым использованием архаизмов и церковнославя­низмов. Например, у Уитмена написано «флаг», у Бальмонта — «стяг», у Уитмена — «поднимаю», у Бальмонта — «подъемлю» и т.д. В результате — искажение творческой личности переводимого ав­тора. И лишь переводы из Э.По считались хороши­ми, вероятно, в силу определенной общности поэти­ческого чувства.

Для начала XX века характерно обращение пе­реводчиков и филологов к проблеме переводимое-ти, точнее, признание непереводимости как чего-то само собой разумеющегося. Характерно в этом от­ношении высказывание А.Потебни, который в од­ной из статей писал: «Если слово одного языка не покрывает слова другого, то тем менее могут покры­вать друг друга комбинации слов, картины, чувства, возбуждаемые речью; соль их исчезает при перево­да; остроты непереводимы. Даже мысль, оторван­ная от связи со словесным выражением, не покры­вает мысли подлинника»58. Этот ход рассуждений заставлял Потебню говорить о невозможности пе­ревода художественных произведений на другие языки, пропасть между которыми казалась ему не­преодолимой. Полность соглашался с А.Потебней и видный филолог того времени Ф.Батюшков, кото­рый исходил из того, что «язык настраивает весь механизм мысли особым, так сказать, индивидуаль­ным образом», а потому перевод с одного языка есть всегда «переложение своими словами». Отсюда он

58 Т о п е р П. М. Перевод в системе сравнительного литературоведе­ния. М: «Наследие», 2000. С.111.


ЧАСТЬ I. Очерк истории переводческой деятельности 49

делал вывод, что перевод — это всего лишь наимень­шее зло: «Лучше пользоваться несовершенным пе­реводом, чем читать произведения иностранной ли­тературы в подлиннике, при несовершенном знании чужого языка»59.

Заметный след в истории переводческой мысли в России оставил Валерий Яковлевич Брюсов. Его взгляды на перевод, его «метод» перевода менялись на протяжении всей его жизни. В предисловии к своим переводам из Верхарна он делил свои работы на «более ранние» и «более новые»: «В переводах первого типа я жертвовал точностью — легкости из­ложения и красоте стиха; в переводах второго типа все принесено точному воспроизведению подлин­ника»60. Само предисловие также противоречиво по содержанию, как и все переводческое творчество В.Брюсова. В частности, он пишет: «Каковы бы ни были различия этих двух типов моих переводов, вез­де я старался давать именно переводы, а не пере­сказы пьес Верхарн,... с другой стороны нигде дух подлинника не принесен в жертву буквальности»61. Десятилетие спустя Брюсов уже формулировал требование «передавать не только мысли и образы подлинника, но самую манеру речи и стиха, все сло­ва, все выражения, все обороты; и мы твердо верим, что такая передача — возможна»62. Позднее Брю­сов перешел на позиции крайнего буквализма, стре­мясь воплотить его в работе над «Энеидой» Верги­лия и «Фаустом» Гете. В последствии косноязычные и недоступные пониманию места из перевода «Эне­иды» цитировались часто. Например, первый стих «Энеиды» в переводе В.Брюсова звучит так: «Тот я, который когда-то на нежной ладил свирели песнь и, покинув леса, побудил соседние нивы, да селянину они подчиняются, жадному даже (труд, земледелам

59 Там же. С. 113. «Там же. С. 114. 61 Там же. С. 11 5. "Там же. С.115-116.