Учебной и научной литературы 2 страница

Какие же существуют функциональные разновидности языка и какие требования с точки зрения культуры речи к ним следует предъявлять? Учение о функцио­нальных разновидностях языка имеет свою историю. Долгое время разные сферы общения понимались как стили языка и стили речи. Стилями языка считались, нaпpимep язык нayки, язык хyдoжecтвенной литературы, разговорная речь. Стилями речи признавались частные реализации стилей, такие, как учебная лекция и научный доклад, в основе которых лежит научный стиль. В последнее время лингвисты пришли к выводу, что языковые различия между некоторыми сферами общения столь значительны, что использовать отношению к ним одно оощее понятие «стиль» едва ли целесообразно поэтому вводится понятие «функциональная разновидность язы­ка». Широкое признание получила типология функциональных раз­новидностей языка, сравнительно недавно предложенная академи­ком Д. Б. Шмелевым [40]. Эта типология такова:

 

           
     
 
 

 
 
публицистический
       
   


Стилями Д. Н. Шмелев называет только функциональные сти­ли, которые (все вместе) по своей языковой организации имеют существеннейшие отличия как от языка художественной литерату­ры, так и от разговорной речи.

Как уже говорилось, главной отличительной особенностью языка художественной литературы является его особая по сравнению со всеми другими разновидностями предназначенность. Вся организация языковых средств в художественной литературе подчинена не просто передаче содержания, а передаче художественными средствами. Главная функция языка художественной литературы — эстетическая (или поэтическая). С этой целью в языке художественной литературы могут использоваться не только функциональные разновидности литературного языка, но и нелитературные формы национального языка: диалекты, просторечие, жаргонизмы и др. интересный пример обыгрывания эле­ментов официально-делового стиля в художественных целях В. Шук­шиным в рассказе «Чудик» приводит в одной из своих работ Д. Н. Шмелев:

«В аэропорту Чудик написал телеграмму жене:

«Приземлился. Ветка сирени упала на грудь, милая Груша, меня не забудь. Васятка».

Телеграфистка, строгая сухая женщина, прочитав телеграм­му, предложила:

— Составьте иначе. Вы — взрослый человек, не в детсаде.

— Почему? — спросил Чудик. — Я ей всегда так пишу в пись­мах. Это же моя жена!.. Вы, наверное, подумали...

— В письмах можете писать что угодно, а телеграмма — это вид связи. Это открытый текст.

Чудик переписал:

«Приземлились. Все в порядке. Васятка».

Телеграфистка сама исправила два слова: «Приземлились» и «Васятка». Стало: «Долетели. Василий».

Можно привести еще ряд примеров такого рода: хорошо из­вестно умелое обыгрывание просторечия в рассказах М. Зощенко; охотно использует диалектные слова В. Астафьев; немало слов ла­герного жаргона в произведениях на соответствующую тему у А. Сол­женицына и т. п.

Особое положение языка художественной литературы в системе функциональных разновидностей языка состоит еще в том, что он оказывает огромное влияние на литературный язык в целом! Не случайно в название нормированного национального языка вклю­чено определение «литературный». Именно писатели формируют в своих произведениях нормы литературного языка. А. Солженицын предложил «Русский словарь языкового расширения». «Лучший способ обогащения языка, — пишет автор в предисловии к этому словарю, — это восстановление прежде накопленных, а потом уте­рянных богатств» [36, 43]. В словаре приводятся такие, например, слова: авосничатъ — пускаться на авось, беззаботно; бадъистое вед­ро — просторное, большое; бадяжничатъ — шутить, дурачиться; убарахтался — умаялся; бедитъ — причинять беду; безвидный — неказистый, невзрачный; беспоръе — безвременье, худая пора и т. п. Трудно сейчас сказать, какова будет судьба этих и других слов в литературном языке, но сам факт создания такого словаря заслу­живает внимания. Когда размышляешь п языке художественной литературы, то, по-видимому, уместнее говорить не о культуре речи, а о таланте, мастерстве писателя в использовании всех богатств и. возможностей национального языка. Дальнейшее развитие темы о языке художественной литературы увело бы нас далеко в сторону от проблематики культуры речи, поэтому обратимся к другим функ­циональным разновидностям языка.

Но прежде чем говорить конкретно о каждой из них, необхо­димо подчеркнуть одно существенное обстоятельство. Важным требованием культуры владения языком является требование различать его функциональные разновидности, свободно пользоваться любой из них, четко представляя, какая из разновидностей языка должна выбираться в соответствии с задачами общения. Одно из Основополагающих отличий такой нелитературной формы языка, как просторечие, от литературного языка состоит в том, что носи­тели первого из них не различают или плохо различают разновидности языка. Попадая, например, в официально-деловую обстановку, носитель просторечия будет стремиться говорить не так, как он привык говорить дома, но как именно говорить в данной ситуации, он точно не знает.

Культура владения разными функциональными разновидностями языка — это прежде всего такой выбор и такая организация языковых средств, которые отличают данную разновидность от других, определяют ее лицо.

Среди функциональных разновидностей особое место, как сле­дует из приведенной на с. 19 схемы, занимает разговорная речь (далее — РР). Еще не так давно РР рассматривалась в ряду функциональных стилей.

Дело в том, что разговорная речь по сравнению с другими функциональными разновидностями имеет весьма существенные особенности. Если язык художественной литературы и функциональные стили языка строятся на основе зафиксированных в словарях и грамматиках правил языка, то особенности разговорной речи нигде не фиксируются. Нигде не говорится, например, что в определенных условиях общения можно встретиться с употреблением именительного падежа существительного в высказываниях типа: Нe скажете Третьяковка как пройти?

Для официально-делового стиля характерной чертой является штамп. Невозможно представить себе вольную форму в заявлении о командировке или об отпуске, существуют установленные образцы дипломов, паспорта и т. п. Но, конечно, культура вла­дения официально-деловым стилем не ограничивается только знани­ем штампов. Разные его жанры требуют разных речевых навыков. Исследователь этого стиля П. В. Веселов рассматривает, например, культуру ведения деловой беседы по телефону. Отмечается, в част­ности, что для эффективности беседы необходимо сразу же отреко­мендоваться (следует говорить: «Иванов у телефона», «Петров слу­шает», а не «Я у телефона», «Слушаю»), при ведении разговора не должно быть никаких стилевых излишеств. «Служебный диалог по телефону, — пишет П. В. Веселов, — не подробный обмен мнениями, а обмен информацией оперативного значения с целью достижения определенных действий». И продолжает: «Подобно тому, как унифи­цирована письменная деловая речь, можно унифицировать и устную. Зачем? — Чтобы меньше говорить и больше делать» [2].

Особый жанр официально-делового стиля — это юридические документы: конституция, своды законов и др. Главное для этих документов — четкие полные, не оставляющие места для двусмысленности формулировки ничто не должно оставаться в подтексте; неявно выраженный смысл для официально-делового стиля не характерен. Некоторая тяжеловесность многих юридических текстов неизбежна. При их написании действует своего рода принцип: хорошо бы сказать проще, но проще не скажешь, например: «Защита гражданских прав осуществляется в установленном порядке су­дом, арбитражем или третейским судом путем: признания этих прав» восстановления положения, существовавшего до нарушения права, и пресечения действий, нарушающих право; присуждения к испол­нению обязанности в натуре; прекращения или изменения право­отношения; взыскания с лица, нарушившего право, причиненных убытков, а в случаях, предусмотренных законом или договором, — неустойки (штрафа, пени), а также иными способами, предусмот­ренными законом».

Такие юридические тексты не предназначены для быстрого ус­воения неспециалистами: они требуют неоднократного прочтения.

Эффективный набор языковых средств для построения добротных в плане культуры речи научных текстов подчиняется таким требованиям, как логичность изложения, точное обозначение понятий и реалий. Научный текст немыслим без терминологии, поскольку именно она обеспечивает точность обозначения. Последовательное развитие научной мысли (логика мысли) не позволяет, с одной стороны, использовать, как и официально-деловом стиле, неявно выраженный смысл, а с другой — требует того, чтобы новое предложение постоянно вбирало в себя смысл предшествующих. Это можно осуществить, просто повторив предшествующие предложение в форме придаточного. Такой способ крайне неэкономен. Поэтому чаще используются другие способы: свертывание предшествующего предложения в отглагольное существительное, замена его местоимением и т.п. Такое объединение определяет особые синтаксические свойства слова. Подобные способы не чужды и другим функцио­нальным разновидностям языка, в языке научных текстов они особенно активны, например: «В этой главе теория обобщенных функ­ций применяется к построению фундаментальных решений и к ре­шению задачи Коши для волнового уравнения и для уравнения теплопроводности. При этом задача Коши рассматривается в обоб­щенной постановке, что позволяет включить начальные условия в мгновенно действующие источники (типа простого и двойного слоя на поверхности t = 0). Таким путем задача Коши сводится к задаче о нахождении такого (обобщенного) решения данного уравнения (с неизменной правой частью), которое обращается в нуль при t < 0. Последняя задача решается стандартным методом — методом суммирования возмущений, порождаемых каждой точкой источника, так что решение ее представляется в виде свертки фундаменталь­ного решения с правой частью». В результате этргонаучные тексты оказываются информативно насыщенными в гораздо большей сте­пени, чем например, разговорные или публицистические. В тексты многих научных специальностей (математика, физика, химия, логика и др.) органически входят формулы. Поэтому научные тексты объективно трудны для восприятия. К ним нельзя предъявлять требование вседоступности. Следует, однако, заметить, что объек­тивные трудности восприятия научных текстов не имеют ничего общего с субъективной трудностью восприятия некоторых научных текстов. Существует ложное убеждение, что наука в принципе должна быть непонятна для непосвященных. И поэтому некоторые уче­ные, особенно начинающие, стараются во что бы то ни стало напи­сать «позаковыристей», например, так: «...На месте генетического знания выступает знание реальное, или ближайший смысл из чис­ла неоязыковленных смыслов пространственной таксономии в речи коммуникативной абстракции». Хотя вряд ли такие «неоязыковленные» суждения могут продвинуть науку вперед... На наш взгляд, основное требование к культуре владения научным стилем можно сформулировать в виде такой сентенции: выражайся настолько сложно, насколько сложен объект исследования, и не более того.

Следует отметить еще одно немаловажное обстоятельство. Есть существенные различия между письменной и устной формами на­учного стиля. Например, вполне оправданна глубокая информационная насыщенность письменных научных текстов, поскольку письменный текст, если он не сразу понят, может быть вновь прочитан. Устный научный текст, например лекция, такого повторного вос­приятия, естественно, не допускает. Поэтому опытный лектор подает информацию как бы порциями, часто возвращаясь к уже сказанному, вновь активизируя его в сознании слушающих. В результате семантика синтаксическая структура устного научного текста оказывается весьма своеобразной, специально исследовавшая устные научные тексты О. А. Лаптева главной чертой их считает дис­кретность (прерывистость) [18, 119]. Вот небольшой приводимый ею пример (в несколько упрощенной передаче): «Нужно формулиро­вать наши теоретические выводы таким образом. Чтобы они были четко, так сказать, уже с самого начала, при формулировке, они включали в себя возможность их проверки фактами. Причем не только данным ученым, но специалистами в области эмпирии. То есть можно. Организовать, так сказать, разделение труда между теоретиками и людьми, работающими в области эмпирии, в облас­ти статистики, которые, опираясь на правильно сформулирован­ные теоретические положения, когда правильно сформулирован­ные теоретические положения, когда правильно сформулированные требования проверки того или иного теоретического положения, мог­ли сказать: «Да, вот это положение подтверждается фактами. Вот это положение не подтверждается фактами». Ясно, что писать так нельзя, но говорить вполне можно, текст отвечает требованиям к культуре владения устным научным стилем.

Нетрудно видеть, что официально-деловой и научный стили имеют не мало общего. Это прежде всего точность обозначений (термины), отказ от смысла в неявно выражении. Эти стили относятся к разряду строгих. Они заметно отличаются от нестрогой разговорной речи. Особое промежуточное положение между строгими и нестрогими функциональными разновидностями языка занимает публицистический стиль. Известный языковед В. Г. Костомаров, анализируя один из основ­ных жанров публицистики, язык газет, показал, что в нем соединяются две противонаправленные тенденции: тенденция к стандартизации, свойственная строгим стилям и тенденция к экспрессив­ности, характерная для разговорной речи и для языка художественной литературы. Г. Костомаров пишет: «К максимуму информативности стремятся научный и деловой стили... К максимуму эмоциональности приближаются некоторые бытовые и поэтические тексты... Газетное изложение не терпит ни той ни другой крайности: в первом случае не было бы эмоционально воздействующего эффекта (скучно, неинтересно), во втором — необходимой фактографичности (на одних чувствах)» [14, 91]. Вот пример соединения этих тенденций: статьям на серьезнейшие темы может предшествовать экспрессивный «легкомысленный» заголовок. Вообще современная пресса — это своеобразное соревнование заголовков (кто ярче и необычнее назовет): «В чем Промолчит глас народа»; «В экологическом концлагере»; «Второй эшелон номенклатуры»; «Бермудский треугольник в Лаврушинском переулке»; «Вопросы истории» под вопросом»; «Лес рубят — машины стоят»; и даже элементарный прогноз погоды озаглавлен в одной из газет так: «У природы нет плохой погоды».

Итак, была сделана попытка в общих чертах определить ос­новные языковые особенности функциональных разновидностей языка и дать рекомендации по культуре владения ими. Следует подчеркнуть, что в данном случае речь может идти именно о рекомендациях, а не о тех достаточно жестких требованиях, которые предъявляет нормативный аспект культуры речи. Создание текста определенной функциональной направленности — это творческий процесс, исключение составляют только некоторые канонические жанры официально-делового стиля. Творчество же предполагает проявление языковой индивидуальности. Каждая функциональная разновидность языка располагает таким богатым арсеналом языко­вых средств и способов их организации, что всегда есть возмож­ность строить соответствующие тексты разнообразно, но во всех случаях эффективно. Чем выше культура владения функциональ­ными разновидностями языка, тем в большей степени проявляется языковая индивидуальность. Едва ли в пособиях по культуре речи можно научить языковой индивидуальности — это, как говорят, от Бога, но вот научить не создавать неэффективных в коммуника­тивном плане текстов, вероятно, можно.

В отдельных главах учебного пособия представления о функ­циональных разновидностях языка и культуре речи изложены бо­лее детально.

§ 3. Основные признаки культуры речи как языковедческой дисциплины

В спонтанной речи мы пользуемся языком, как писал Г. О. Вино­кур, «импульсивно, следуя заданной, внушенной социальной нор­ме» [3]. Однако даже в том случае, если говорящий образован и хорошо знает своей литературный язык — его лексику, граммати­ку, правописание и произношение, со временем его речь «по инер­ции» (при условии работы над языком) становится более осознан­ной, продуманной, целесообразной с точки зрения условий, ситуа­ции и, конечно, избранного стиля общения. Никто не будет спорить с высказыванием о том, что речь культурного человека должна быть выше простого умения объясняться в быту. Коммуникативные ас­пекты речи в процессе овладения литературным языком являются едва ли не решающими. Однако, если думать о том, что именно составляет специфику культуры речи как особой языковедческой дисциплины, то нельзя не заметить, что для нее особенно важными являются: 1) проблема литературной—нормы, ее теоретическая и культурологическая интерпретации; 2) рёгулятивный аспект, пре­дусматривающий поддержку, защиту и охрану русского языка от неблагоприятных и разрушительных влияний.

25 октября 1991 г. был принят закон о языках народов РСФСР, в котором русский язык объявлен государственным. В настоящее время разработана Федеральная программа поддержки русского языка. При создании сетки Федеральной программы язык рассмат­ривался в трех главных аспектах: русский язык как государствен­ный, как национальный и как мировой. В последнем случае предусматривалась функция русского языка как международного. Специ­ально оговаривалась выработка государственной политики по отно­шению к русскому языку, что относится, бесспорно, и к культуре его использования. В докладе «Основные направления деятельности Совета по русскому языку при Президенте Российской Федерации» академик Е. П. Челышев сказал: «Русский язык является основой духовной культуры русского народа. Он формирует и объ­единяет нацию, связывает поколения, обеспечивает преемственность и постоянное обновление национальной культуры. Престиж рус­ской нации, восприятие русского народа в других культурах во многом зависит от состояния русского языка. Опираясь на народ­ную языковую традицию, многие замечательные русские писатели, ученые, общественные деятели внесли значительный вклад в ста­новление русского национального языка, в совершенствование его литературной формы. Русский язык занимает достаточное место в ряду мировых языков, отличаясь развитой лексикой, богатством фразеологии, гибкостью и способностью выражать новые явления культуры, науки и общественной жизни» [38].

С государственной политикой связано общее направление де­ятельности государства в области языка. В компетенцию государ­ства входит прежде всего защита широкой сферы функционирова­ния языка. Можно привести один исторический пример. На протя­жении всей первой половины XVIII в. и ранее в России преподава­ние в Академии велось не на русском, а на греческом и латинском языках. Лишь в 1747 г., то есть в середине XVIII в., по распоряже­нию, подписанному императрицей Елизаветой, в утвержденном регламенте Академии наук официальными языками для Академии были установлены два — латинский и русский. На полях устава рукой Ломоносова было приписано: «Ораторские речи должны быть все российские». По существу, только в последней трети XVIII в. — с 1767 г. (подумайте, как поздно!) — началось регулярное чтение лекций на русском языке, хотя часть лекций все же читалась на латыни. Только покровительство власти, помогло русским ученым в конце XVIII в. утвердить родной язык и в сфере науки, и в сфере преподавания.

Велика роль государства в деле развития русистики, филоло­гического образования и преподавания русского языка, учрежде­ния гуманитарных учреждений, их устройства и финансирования, что также составляет важнейшую часть поддержки русской куль­туры, науки и языка.

Имеются и негативные стороны попыток воздействия власти на язык. И тут важно помнить: следует изучать современный язык, но и его история нас многому учит. Если у реки можно изменить направление, забрать ее в коллекторы, то язык, который часто срав­нивают с водной стихией, в коллекторные трубы не заберешь. Ре­гулирование, связанное с языком, должно предполагать и долю сво­боды, возможность стилистического выбора. Мы обязаны учиты­вать, что иногда употребление слов носит стихийный характер. В этом отношении поучительны примеры прямого вмешательства власти и попытки ее воздействия на язык.

Так, Павел I запретил употребление слов общество, отечест­во, стража, граждане. Следовало говорить не граждане, а жители, не отечество, а государство, не стража, а караул, не клуб, а со­брание. Наказание за нарушение предписаний было строгим. Из­вестен факт, что за выражение «представители лесов» при виде некоторых деревьев сопровождавший Павла I дворянин был из­гнан из экипажа государя. За неосторожные речи о персоне госуда­ря жестоко пытали.

В XX веке иллюстрации еще более разительны. Нельзя было говорить и думать, а тем более писать обо всем том, что не устраи­вало правящий режим. В советский период государством был со­здан специфический словарь идеологем и разработаны семанти­ческие сферы новой русской идеологии [17, 6—44]. В проспекте эн­циклопедического словаря-справочника «Культура русской речи» подчеркивается значение сознательного воздействия государствен­ной власти на язык: «Формирование и поддержание особого идео­логизированного языка является эффективным средством пропа­ганды, позволяющим создать определенную картину социальной дей­ствительности. Наличие или отсутствие термина как бы подтверж­дает наличие и отсутствие обозначаемого им явления (например, развитой социализм, новый класс)» [16, 93—94].

В соответствии с государственными идеологическими установ­лениями, которые в той или иной мере приходилось отражать в толковых словарях советской эпохи, были расставлены знаки оцен­ки слов, относящихся к семантическому полю идеологем. Так, еще совсем недавно (до 90-х гг.) только с отрицательной коннотацией ис­пользовались все термины и номинации, относящиеся к правящим классам в XIX в.: аристократ, дворянин, буржуа, предпринима­тель, помещик, барин, крепостник, господин, вельможа и т. п. В наши дни активно развивается процесс энантиосемии и знаки оце­нок у многих из этих слов меняются на противоположные — из отрицательных на положительные, и наоборот.

Второй пример. Значительные полномочия были даны госу­дарственной цензуре и лицам, осуществляющим надзор за печа­тью. Так, министр иностранных дел А. Козырев вспоминал, что ста­рый МИД (работавший при А. Громыко) старательно вычеркивал из всех мидовских документов словосочетание мировое сообщест­во: «Что это такое? С кем общаться? С капиталистическими страна­ми? Увольте» (из телепрограммы НТВ «Герой дня» от 26 января 1996 г.).

Деятельность цензуры особенно памятна словарникам и лек­сикографам. Сохранились ставшие теперь историческими устные воспоминания. Членам редколлегии «Толкового словаря» под ред. Д. Н. Ушакова запомнилась, например, работа над буквой «Л». В одном из первых списков словника после слова ленинец шло слово лентяй. Редактор в издательстве спрашивал: «Чего вы хотите, чего добиваетесь?». Между этими словами тогда пришлось вставить слово ленинградец, хотя патронимическая лексика (типа москвич, архангелогородец и др.) в толковые словари не вводилась. В окончатель­ном тексте словаря этой неловкости удалось избежать.

С. И. Ожегов рассказывал что во время дружбы с Германией в его «Словарь русского языка» было включено слово фюрер, а после разрыва с Германией оно было заменено междометием фъютъ. Однако политики приходят и уходят, а словари остаются. Если в первых изданиях словаря 40—50-х гг. слова фюрер нет, то в «Толковом словаре русского языка» С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой 1992 г. слово фюрер и междометие фъютъ расположены неподале­ку друг от друга. Ясно, что подобное вмешательство власти в конце концов кончается ничем. Еще об одном эпизоде словарной работы рассказывал С. И. Ожегов. В первых изданиях его словаря было помещено слово хрущ с таким толкованием: «Название некоторых жуков, напр., майского» С иллюстрацией: «хрущ — вредитель сель­ского хозяйства». С 1958 по 1964 г., когда генсеком был Н. С. Хру­щев, предпринявший ряд неудачных и просто даже разрушитель­ных реформ в сельском хозяйстве, издательская цензура усмотрела ядовитый намек в иллюстрации к слову хрущ. Пример при­шлось снять. В «Толковом словаре русского языка» С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой 1992 г. слов хрущ определяется так: «Жук с плас­тинчатыми усиками (часто вредитель растений)». Вслед за этим словом все же помещены лексические памятники деятельности Н. С. Хрущева: хрущевка (разг.) и хрущобы (прост, шутл.). Послед­нее воспринимается не столько как шутливая, сколько как ирони­ческая номинация, по аналогии со словом трущобы.

После того как была провозглашена политика гласности (с 1985 г.) и официально отменена цензура, в обществе воцарилась свобода слова: пиши, как думаешь, говори, что хочешь. Ни запрета, ни конт­роля. Но, что очень плохо, нередко нет и необходимого самоконт­роля, и тем более — даже попыток самоограничения. В этих усло­виях, конечно же, лица, облеченные государственной властью, не могут оставаться равнодушными к фактам откровенного бескуль­турья. Так, в одной из радиопередач 1996 г., которая называлась «Гражданин — общество — закон», состоялся диалог радиоком­ментатора и юриста.

Радиокомментатор: — Мой сосед в гараже ремонти­ровал машину вместе с пятнадцатилетним сыном, и его разговор был пересыпан нецензурными выражениями. Прямо сказать, из гаража раздавался мат-перемат.

Юрист: — Это мелкое хулиганство, и за это положен даже штраф.

Радиокомментатор: — Да, надо повышать культуру общения, должна утверждаться нетерпимость по отношению к этим явлениям.

Юрист: — Нецензурная брань в общественном месте недо­пустима.

По этому же поводу весьма характерно высказывание бывше­го председателя российской телерадиокомпании О. Попцова в про­грамме «Вести» 15 ноября 1995 г., когда проходила предвыборная кампания, связанная с избранием депутатов в шестую Государственную Думу. С экрана телевизора звучала ненормативная лекси­ка, которую депутаты использовали в борьбе с конкурентами. О. Поп-цов, запретивший появление на экране некоторых фрагментов из теледебатов, прокомментировал свои запреты следующим образом: «Мат — это, безусловно, элементы лексики, но не элементы пред­выборной агитации. У нас отменена политическая цензура, но цен­зура нравственная все же, бесспорно, будет. Цензура будет касать­ся элементов насилия, хамства, хулиганства и откровенной глупос­ти». В связи с этим необходимо упомянуть и о действующем Уго­ловном кодексе Российской Федерации, в котором есть специаль­ные статьи, предусматривающие наказание за оскорбления, то есть унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в непри­личной форме, так же как и за клевету, подрывающую репутацию человека (ст. 129 и 130).

В отличие от государственной политики (по отношению к язы­ку) вектор лингвистической политики обращен в другую сторону, хотя вопросы защиты, охраны и поддержки литературного языка — общие для всех сфер. Перед лингвистами, филологами, преподава­телями русского языка стоит задача воспитания и обогащения инди­видуального культурного языкового опыта каждого человека. «Чем меньше культурный опыт человека, — замечал академик Д. С. Лихачев, — тем беднее не только его язык, но и «концептосфера» его словарного запаса, как активного, так и пассивного» [20, 5].

Наиболее точно значение и роль языковой политики определил проф. Г. О. Винокур в книге «Культура языка»: «Целью языковой политики может быть только сам язык. В противном случае ^зык превращается лишь в средство, объект достижения целей собст­венно политических, а не культурно-лингвистических. Языко­вая политика есть не что иное, как основанное на точном, науч­ном понимании дела руководство социальными лингвистически­ми нуждами».

Роль лингвистов в языковом строительстве чрезвычайно вели­ка. С одной стороны, они создают учебники по русскому языку, грамматики, стилистики, риторики и словари разного типа, кото­рые аккумулируют сложившиеся к нашему времени культурные, преподавательские и научные знания. С другой стороны, не менее важна деятельность лингвистов в области защиты, поддержки и развития литературного языка как высшей формы существования языка в его обработанной полифункциональной стилистически диф­ференцированной системе. Являясь общенародным средством ком­муникации, литературный язык вступает во взаимодействие с раз­личными стратами национального языка — с региональными (в двуязычной или многоязычной среде), с диалектами (в деревнях разных областей страны), с городским просторечием, с жаргонами и профессиональными языковыми реализациями. Для литератур­ного языка имеют значение не только отмеченные связи и взаимо­действия по горизонтали, но и виртуальные (возможные при опре­деленных условиях) характеристики по вертикали. Русский лите­ратурный язык при всей своей гибкости и разносторонней развитости на протяжении истории, в том числе и новейшей, никогда не оставался неизменным. В этих условиях неизбежно со всей остро­той вставали и встают вопросы нормализации литературного язы­ка, выработки единых кодификационных норм. Языковые нормы, как лексические, так и грамматические, регистрируются словаря­ми, грамматиками, стилистиками, риториками. Такую регистрацию фиксацию языковой нормы теперь принято называть ее кодифика­цией (термин, предложенный чешским лингвистом профессором Б. Гавранком). В случаях достаточно частотных и регулярных ко­дификация не представляет трудностей и адекватна объективно существующей норме. Сложнее обстоит дело тогда, когда в речи встречаются варианты, потому что именно в этой ситуации возникает проблема выбора и проблема сопоставления, оценки вариантов с точки зрения их «литературности», соответствия нормам современ­ного языка. Ведь наряду с очевидными случаями большего или мень­шего «равенства» вариантов и такими же очевидными случаями явной неприемлемости одного из вариантов для литературного упот­ребления располагается широкая зона сомнительных явлений до­пустимых, по мнению одних, и недопустимых, с точки зрения дру­гих (ср. отношение пуристов всех времен к новообразованиям). Встре­чаясь с подобными явлениями, давая им оценку, лингвист уже не просто регистрирует общепризнанное, единое, не вызывающее воз­ражении употребление — он активно вмешивается в литератур­ный язык, предписывая говорящим и пишущим, какую форму они должны употреблять, то есть занимается нормализацией языка термином нормализация, таким образом, обозначается сложный комплекс видов деятельности лингвистов, предполагающий: 1) изучение проблемы определения и установления норм литературного языка; 2) исследование в нормативных целях языковой практики отношении к теории; 3) приведение в систему, дальнейшее совершенствование и упорядочение правил употребления в случаях расхождения теории и практики, когда появляется необходимость укрепления норм литературного языка.