Символы супружеского союза 4 страница

Так батюшка побеседовал с ними, а потом дал каждому в руку зажженные свечи и начал бракосочетание. Они, как дети, послушно выполняли все, что требовалось. Сама непонятность происходящего вызывала в душе какое-то чувство волнения и приподнятости: совершалось нечто таинственное, каждое действие и слово заключало в себе скрытый смысл. Вот священник выносит из алтаря два красивых царских венца. Крестообразно благословляет им Николая и дает ему целовать образ Спасителя на передней части венца: "Венчается раб Божий Николай рабе Божией Людмиле во имя Отца и Сына и Святого Духа". Потом он так же благословляет Людмилу, и она целует образ Богородицы, украшающий ее венец: "Венчается раба Божия Людмила рабу Божию Николаю во имя Отца и Сына и Святого Духа". Затем священник трижды произносит молитву: "Господи Боже наш, славою и честию венчай я (их)" и трижды осеняет их крестным знамением.

Стоя перед алтарем в царских венцах и слушая эти слова, они чувствуют таинственную глубину, серьезность и ответственность этого момента: они стоят не только друг перед другом, но перед Богом, слитые воедино...

Простое и открытое сердце воспринимает духовную благодать, не сравнимую с обычными душевными радостями. Посещая душу, благодать делает ее светлой, легкой и благодарной, светится в лицах, глазах повенчавшихся. Теперь Николай и Людмила уже не только верят, но на собственном опыте знают, что брак - это таинство, открывающее им путь духовного единения в Боге, таинство, дарующее покровительство и помощь Бога. Брак для них - не временная связь, а вечный союз: и после смерти они будут вместе. Их временная жизнь теперь освящена светом вечности. Путь к ней открыт. Но пойдут ли они этим путем - зависит от них.

Брак - одно из семи таинств Православной Церкви. Чтобы понять духовный смысл христианского брака, обратимся к чи-нопоследованию этого таинства.

Венчанию предшествует обручение. Жених и невеста входят в середину храма, держа в руках зажженные свечи. Огонь свечи символизирует свет духовный. Священник вопрошает жениха и невесту о том, по доброй ли воле они вступают в брак. Добровольность - непременное условие брака. Венчающихся священник спрашивает, не связаны ли они обещанием другому (другой)? Смысл этого вопроса в том, что нормой христианского брака является целомудрие жениха и невесты. Обручение подразумевает обет верности друг другу. Существует обычай в некоторых юго-западных епархиях давать присягу верности друг другу. Символом вечности супружеского союза являются кольца, которые священник надевает на руки жениха и невесты. Круг - символ вечности и неразрывности. Золото кольца символизирует свет солнца и царственное достоинство человека. Кольца эти освящаются священником в алтаре и таким образом из простых вещей преобразуются в священные предметы. Во время обручения священник совершает троекратный обмен кольцами жениха и невесты: это символизирует взаимное отдание их друг другу, единодушие, полное согласие.

Обряд обручения закрепляет естественный союз брачую-щихся на основе их добровольного решения. Венчание - это освящение супружества Божественной благодатью. Оно начинается возгласом священника, каким начинается Божественная Литургия: "Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа..." Этим провозглашается сопричастность брачую-щихся Царству Божиему. В молитвах, читаемых священником, вспоминается о тайне создания Евы из ребра Адама. Муж и жена были изначально единой плотью, их союз неразделен. Брачный союз благословлен Богом в Раю, и после грехопадения человека это благословение восстановлено искупительной Жертвой Спасителя.

В своих молитвах священник испрашивает у Бога дарование брачующимся чадородия и "благодати в чадах" - это назначение христианского брака. Им испрашивается единодушие, долгоденствие, целомудрие, взаимная любовь, обилие благ земных и венец, неувядаемый на небесах.

Главный момент таинства - увенчание брачующихся: благословение каждого священным венцом и возложение его на главы жениха и невесты со словами: "Венчается раб Божий (имярек) рабе Божией (имярек) во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь". Трижды произносит священник тайносовер-шительные слова, благословляя крестным знамением жениха и невесту: "Господи, Боже наш, славою и честию венчай я (их)". В "Настольной книге священнослужителя" смысл таинства брака раскрывается так: "Прежде всего этими словами и увенчанием глав их провозглашается честь и слава человеку как царю творения. Каждая христианская семья - это, безусловно, малая церковь. Сейчас ей открывается путь в Царство Божие. Эта возможность может быть упущена, но сейчас, здесь - она есть. На всю последующую жизнь, долгую и многотрудную, полную искушений, они становятся друг для друга в самом реальном смысле - царем и царицей - в этом высший смысл венцов на главах их".

Второй смысл - увенчание венцами мученическими: "Супружество, которое не распинает постоянно свой собственный эгоизм и самодостаточность, которое не "умерщвляет себя с тем, чтобы указывать на Того, Кто превыше всего земного, нельзя назвать христианским".

И третье назначение - это венцы Царствия Божия. "В супружестве Божие присутствие подает радостную надежду, что брачный обет сохранится не до тех пор, "пока смерть разлучит", но покуда смерть не соединит нас окончательно, после всеобщего Воскресения - в Царствии Небесном". Снимая с головы жениха и невесты венцы, священник произносит: "Восприими венцы их в Царствии Твоем". Полнота любви - только в Боге; где царствует Бог - там совершается любовь.

Как и во время Литургии, во время венчания читается Апостольское послание и Евангелие. В послании Апостола Павла говорится о взаимной любви и послушании жены мужу. Многих смущают слова: "А жена да боится своего мужа". Союз мужа и жены уподобляется союзу Христа и Церкви: муж является главой семьи, а глава мужу - Христос, и муж также должен испытывать страх Божий. Это - страх любви: страшно нарушить единение любви, разрушить священный союз, страшно огорчить, опечалить любящего.

Евангелие от Иоанна, читаемое священником, повествует о чуде претворения воды в вино на браке в Кане Галилейской. Это - первое чудо, совершенное Христом по просьбе Его Матери. Оно знаменует тайну благодатного преображения земной любви в союз духовный. В этом и состоит смысл таинства брака.

По словам епископа Феофана Затворника, в христианском браке "любовь очищается, возвышается, укрепляется, одухотворяется. В помощь человеческой немощи благодать Божия подает силы к постепенному достижению такого идеального союза".

Брак призван духовно преобразить плоть человека. Это и прообраз таинства Евхаристии - брачного пира всей Церкви. В таинстве Святого Причащения брачующиеся становятся причастниками (частью, клеточкой) Тела Христова.

Духовное единство венчающихся символизируется чашей вина, которой они трижды обмениваются, испивая ее до дна. Вечность их духовного союза выражается троекратным обхождением вокруг аналоя, на котором лежит Евангелие, вслед за священником с горящими свечами в руках. Оно сопровождается ликующими песнопениями, призывающими пророка Исаию и святых мучеников. Пророк Исаия предсказал рождение Бога от Девы Марии, и вот теперь повенчанная пара приняла благодать Святого Духа: Слово Божие воплотилось в ней, двое стали "одной плотью"7. Знаменательно и обращение к святым мученикам: супружество - это подвиг самоотречения, несения креста жизненных трудностей и испытаний.

Так высоко духовное призвание брачующихся в таинстве брака.

В чинопоследовании обручения и венчания заключены основные нормы христианского брака.

- Брак совершается свободным избранием вступающих в него.
- Он является пожизненным союзом мужа и жены.
- Супруги должны хранить взаимную верность.
- Продолжение рода - священная задача брачующихся.
- Семья -- малая церковь, главой которой является муж. Эти основы христианского брака были и остаются залогом прочности семьи. Без них семья лишается жизненных корней. То, что мы видим в наличности современной семьи, явно расходится с ее духовным призванием.

Кризис современной семьи и сопутствующий ему демографический кризис являются "доказательствами от противного" христианских основ брака.

1 Люди религиозные предпочитают обращаться за помощью к священнику, "духовному отцу", "старцу".

2 Хам - персонаж Библии

3 В крестьянском обиходе не было, разумеется, таких терминов, как "сексуальная революция", "сексуальная свобода", их синонимом служит короткое и точное слово "бесстыдство".

4 Из беседы студентов на семинаре о семье: студент из Индии рассказывает о том, что жених и невеста до свадьбы не знакомы. Русская студентка: "А любовь?!" Ответ: "У вас любовь до свадьбы, у нас - после свадьбы".

5 В отличие от диагностических вопросников, диалогический вопросник служит введением в диалог и принципиально не формализуем.

6 Медицинская статистика говорит о том, что в тех странах и в тех регионах нашей страны, где рождаемость низка в результате предупреждения и прекращения беременности, у женщин резко возрастает раковая заболеваемость органов, связанных с продолжением рода.

7 Климент Римский во Втором послании написал о том, что Иисус Христос на вопрос, когда придет Его Царство, ответил: "Когда будет два - одним, а наружное как внутреннее, и мужское вместе с женским - не мужским и не женским".

ПЕДАГОГИКА ДОВЕРИЯ

 

Внутренний мир ребенка

"Внутренний мир ребенка" - эти слова нередко воспринимаются как нечто туманное. А он может оказаться вполне наглядным.

.. .В старшей группе детского сада дети рисуют на тему "Моя семья". Тема у всех одна, а рисунки разные. Витя нарисовал сначала маму, потом папу и себя в парке на каруселях: светит солнышко, плывут лодки - веселый, красочный рисунок. Аня так изобразила свою семью: стоит девочка на столе и кричит: "Мама!" А Миша нарисовал телевизор, старательно прорисовал антенну и провода, потом изобразил себя в кресле. "А где же мама с папой?" - "Они на кухне".

Витю родители любят, к его воспитанию относятся серьезно, ребенок у них на первом месте. У Ани мама - научный работник; она, конечно, любит свою единственную дочку, занимается с ней, но признает, что у нее на первом месте - наука, а у папы - хобби. Мишу дома балуют, все ему позволяют, но на вопрос, кого он любит, мальчик ответил: "Рыцарский турнир".

Мир ребенка, как на экране, отражен в его рисунках. Можно увидеть его и в такой игре: найдите детскую книжку, которую вы еще не читали ему, с картинками, живо изображающими взаимоотношения между взрослыми и детьми, предложите ребенку придумать рассказ к каждой картинке. В результате вы узнаете много интересного о себе, о своем отношении к близким и, главное, к своему ребенку.

В нашем распоряжении были не только иллюстрации детских книг, но и специально подобранные картинки с изображениями ситуаций и настроений неопределенного характера. Вот мальчик сидит за столом, перед ним - скрипка, лицо у него не то задумчивое, не то грустное, не то сонное - кому как увидится. Мы с Мариной Макеевой предложили детям 5-6 лет девять таких картинок с различными сюжетами и просили ребят придумать рассказ на каждую картинку. Большинство охотно приняло игру. По их рассказам нетрудно было составить представление о том, есть ли мир в семье. Вот рассказы детей о мальчике со скрипкой.

Дима: "Мальчик думает, как на скрипке играть. Ему только дали скрипку, он еще не знает, как на ней играть. Дали в школе учиться на скрипке играть..." Марина: "А почему он один?" - "Ну, это художник так рисует, а на самом деле не один: с папой, с другими ребятами, с учительницей. А у других ребят тоже скрипки, тоже разные инструменты..."

Кеша: "Мальчику надоело, все на него ругаются, потому что, когда ест, он не убирает... Потому что ему не хочется, а хочется, чтобы убирали за ним".

Лиза: "Грустный... Потому что мама с папой никогда не возвращаются. Они у бабушки... Потому что бабушка старенькая, А мальчик больной. Вернутся, когда поздно будет".

В одной и той же картинке ребенок видит свое. И это свое находит он в самых различных картинках: сквозь их восприятие проходит нередко одно и то же настроение, одна тема. Так, У Наташи главная тема - мальчик, который не хочет учить уроки; ему хочется поиграть, а все - и взрослые, и сверстники - укоряют его за то, что он не хочет учиться. Старший брат Наташи - в третьем классе. По ее рассказам, брату часто достается за плохие отметки, а она его жалеет. По-видимому, эта ситуация глубоко травмирует ее.

В рассказах Володи постоянно повторяется одно настроение: "грустно...". Других состояний действующих лиц он не воспринимает, да и внешняя ситуация изображения ускользает от его внимания. Складывается впечатление, что мальчик действительно не видит изображенных ситуаций, за исключением тем, о которых можно сказать: грустно. У его родителей очень трудные взаимоотношения, и мальчик вырос в этой обстановке, не ведая мира и радости в семье. У детей из дружных семей рассказы жизнерадостны, в них много сочувствия действующим лицам, рассказы их отличаются развернутостью повествования, верностью психологических характеристик, отсутствием субъективных искажений. Дети из явно неблагополучных семей (чаще всего в связи с алкоголизмом отца) дают невыразительные, односложные рассказы, описывая лишь внешние стороны изображаемого и те переживания, которые ближе им самим - тягостные, грустные, тревожные.

Но наиболее интересны исключения из этого правила. У Веры в семье трудно: отец девочки пьет и в ее присутствии бьет мать. Тогда Вера была на его стороне и говорила: "Бей, бей ее!" (По рассказам матери, раньше она и сама била дочку.) Теперь мать вспоминает о своем отношении к ребенку со слезами раскаяния. Девочка стала ее единственным утешением и помощницей, она заступается за мать и старается ее чем-нибудь порадовать. Положение в семье тяжкое, а рассказы у Веры жизнерадостные, в них все меняется к лучшему. Даже о сердитом мужчине, схватившем кота за шиворот, она сказала: "Сначала был злой, а потом стал хороший". В ее рассказах много сочувствия, желания помочь. На вопрос, что она больше всего любит делать, шестилетняя девочка ответила убежденно: "Помогать!" У детей из "благополучных" семей, но лишенных настоящей любви родителей, нередки черствость, эгоистичность, равнодушие к людям. А у этой девочки, пережившей немало трудностей и душевных ран, столько чуткости, доброты, веры в людей! Любовь и сострадание к матери питают ее душу, делают ее сильной, способной противостоять жизненным трудностям и преодолевать их. Но это стало возможным лишь после того, как жестокость матери сменилась любовью. Она-то и пробудила в душе девочки силы, способные противостоять окружающей ее грубости и жестокости. Это уже признаки духовной жизни ребенка. Она невозможна без любви.

В психологии есть понятие "дефицит любви". Наблюдения и исследования показывают, к каким тяжким последствиям в душевном развитии ребенка приводит этот дефицит.

Вот рассказы детей из детского дома, где воспитываются ребятишки, родители которых лишены родительских прав.

У Люды в пяти рассказах выражена только одна тема: "Оставили". Люди или плачут, или не плачут. У Риты к этому добавляется постоянное чувство обиды. У многих детей сильно выражены чувство тревоги, боязнь темноты, волка, Бабы Яги, страх смерти. У некоторых не по возрасту обострена чувствительность к взаимоотношениям мужчины и женщины, к их конфликтам: "Тут тетя плачет, потому что папа ушел к себе... Потому что он разозлился... Это мама". "Тут папа и мама. Мама ходит, а дядя стоит. Ругаются... Потому что они злые. Злые!" Вспомним, что подобные же настроения мы видели в рассказах детсадовских детей из трудных семей.

Дети воспринимают мир отношений в узком диапазоне минорных настроений: грусти, обиды, враждебности и страха. Они искаженно воспринимают и реальные отношения между людьми, хотя нередко проявляют большую тонкость чувств и наблюдательность. У детей из детского сада, растущих в хороших семьях, такого искажения восприятия не видно. Можно сделать предположение, что оно является следствием душевных травм, пережитых ребенком.

Болезненный опыт семейных отношений отягощает внутренний мир ребенка, создает постоянное внутреннее напряжение. Восприятие их фокусируется на травмирующих переживаниях (когда у нас что-то болит, мы думаем об этом, а при сильной боли все воспринимается сквозь эту призму). Так восприятие мира становится суженным, односторонним и искаженным.

Мир представляется ребенку сообразно его опыту общения в людьми, близкими ему. Чем труднее и болезненнее этот опыт, тем сильнее печать душевных травм на его впечатлениях. Мир воспринимается тогда как опасный, угрожающий, враждебный.

...На картинке из детской книжки изображен паровоз, за которым бежит мальчик, стараясь догнать его. Несколько детей из детского дома сказали, что паровоз хочет задавить мальчика. В детском саду таких ответов не было.

...На другой картинке солнышко во весь рот смеется над мальчиком, грозящим ему; у ног мальчика осколки. Надя из детского дома сказала: "Солнышко не смеется, оно злится". А другая девочка придумала рассказ о разбитом солнце.

Душевные травмы закрывают от ребенка свет и красоту мира. Даже радостные события преломляются сквозь призму тяжкого опыта прошлого и не доходят до сердца его.

Научное объяснение этому дал академик А. Ухтомский в уже упоминавшемся ранее понятии "доминанты". Доминанта - это господствующий в нервной системе или психике очаг возбуждения, который втягивает в свое русло все внешние воздействия. Он писал: "В порядке самонаблюдения мы можем заметить каждый на себе, что, когда эта господствующая направленность есть, обостряется чисто звериная чувствительность и наблюдательность в одну сторону и как бы невосприимчивость к другим сторонам той же среды. В этом смысле доминанта не только физиологическая предпосылка поведения, но физиологическая предпосылка наблюдения". И далее: "Вместе с тем она - вылавливание из окружающего мира по преимуществу только того, что ее подтверждает... А это уже само по себе и переделка действительности". Если в душе ребенка преобладают тяжкие впечатления, его доминанта "переделывает действительность", болезненно искажая ее. Это, по мысли Ухтомского, является предпосылкой эгоцентризма, "доминанты на себе".

Если ребенку недостает любви, его душа, подобно растению в темноте, чахнет и увядает. Возникают так называемые "психические отклонения", трудности характера и дефекты личности, вплоть до душевных заболеваний.

Детский эгоцентризм не является врожденным, как полагают многие психологи. Мы видим, что он присущ детям, лишенным любви родителей и пережившим душевные травмы. Это - не норма, изначально присущая человеку, а болезнь, изъян душевного развития.

Эгоцентризм следует отличать от эгоизма. Обычно эгоизм связывают с избалованностью детей. Но дело не только в этом. "Балуя" своих детей, родители, в сущности, недостаточно их любят. Приятно доставить ребенку удовольствие, выполнив его желание или каприз, неприятно наказывать его, проявлять к нему строгость и требовательность. Выходит, что "баловство" детей выражает стремление взрослых к приятным эмоциям и уход от трудностей. Но любовь - это не приятная эмоция. Она предполагает заботу, ответственность, разумность в отношениях с ребенком. Она неотделима от строгости, требовательности и настойчивости в его воспитании. "Балуя" детей, родители, в сущности, не пекутся о душевном и духовном развитии ребенка. Он привыкает к безотказному удовлетворению желаний, и впоследствии для него становится нормой жизни их неограниченное сиюминутное удовлетворение; ребенок не считается со средствами и путями достижения своих желаний, с окружающими его людьми, их нуждами и желаниями. Эгоизм - это укоренившаяся привычка жить прежде всего для себя. Он связан с избалованностью и проявляется в отсутствии любви к людям.

Эгоцентризм, как мы уже говорили, другого происхождения, и психологические характеристики его иные. Он выражается в искаженном и суженном восприятии мира, человеческих отношений и переживаний. Эгоцентричные дети воспринимают мир в узком диапазоне своих отрицательных, болезненных переживаний. Степени эгоцентризма возрастают от простой невосприимчивости к тому, что выходит за рамки болезненных переживаний ребенка, до искажения восприятий по типу Двойника - проекции на другого своих собственных состояний. Это не избалованные дети напротив, они зачастую лишены элементарной заботы и внимания. Причина их душевного состояния в доминировании отрицательных переживаний, связанных с отношением к ним взрослых.

Мир в семье и внутренний мир ребенка связаны неразрывно. Но верно ли считать, что душевное и духовное развитие ребенка полностью зависит от условий его воспитания, что оно "детерминировано", как говорят многие психологи и педагоги, условиями окружающей его среды? От ответа на этот вопрос зависит и решение следующего: можно ли сформировать личность человека по заданному образцу, "запрограммировать" развитие личности?

Вспомним Веру, которая выросла в очень трудной семье, но любовь и сострадание к матери пробудили в ее душе силы, способные противостоять "окружающей среде" с ее грубостью и жестокостью. Здесь важно обратить внимание на то, что в душе ребенка скрыты неведомые силы, и они могут быть разбужены. Душа ребенка не просто экран, отражающий внешние воздействия. Становление личности начинается с этого противостояния среде и преодоления трудностей.

Разумен ли эгоизм?

"Пусть моя Катька растет эгоисткой, лишь бы она была счастливым человеком", - услышала я однажды от одной милой женщины. Она искренне хотела счастья своему ребенку - именно своему. Эгоистичный человек едва ли способен увеличить счастье других, в том числе и близких. Так что в пожелании молодой мамы было и нечто самоотверженное. При этом она не сомневалась, что эгоизм и счастье - совместимы; более того, для счастья просто необходимо жить для себя, уметь отстаивать в жизни свои интересы наперекор другим. Для доказательства своей точки зрения она ссылается на теорию "разумного эгоизма" Н. Чернышевского, которую "проходила" в школе. Правда, в памяти у нее осталось очень мало, да и то, что осталось, трансформировалось на свой манер: эгоизм - разумен, а "жертва - сапоги всмятку".

Немало еще людей добиваются успеха за счет других и притом стремятся обосновать разумность своей жизненной линии. Кое-кто сошлется и на авторитетные мнения: одни на теорию "разумного эгоизма" Чернышевского, другие на относительность добра и зла в разнообразных интерпретациях - от Мефистофеля до Великого Инквизитора и Воланда. Всем хочется подвести базу под свое эгоистическое поведение, чтобы считать его справедливым и разумным, даже упомянутым литературным персонажам.

Как заметил поэт:

Зло без добра не сделает ни шага
хотя бы потому,
что вечно выдавать себя за благо
приходится ему.

В. Берестов

И история философии знает немало разного рода апологий эгоизма.

И в психологии есть вариации на эту тему. Так, Ганс Селье в своей книге "Стресс без дистресса" развивает теорию альтруистического эгоизма. Любовь к себе оказывается первичной, а альтруизм - производным.

На первый взгляд, такая точка зрения кажется убедительной. Но если любовь к себе первична по отношению к любви, направленной на другого, как понять способность человека к самопожертвованию, вплоть до принесения в жертву своей жизни? А ведь именно в таких проявлениях выражается суть человеческой любви и преданности.

С психологической точки зрения изначальная любовь к себе просто немыслима. Точно так же, как ребенок не может заговорить, если не услышит речь других людей, он не научится любить - ни себя, ни других, если сам не будет любим. Точно так же, как нельзя вытащить себя за чуб из болота, нельзя полюбить себя без любви к другому человеку. Любовь рождается и рождает людей в их отношении друг к другу не только в физическом смысле, но и в духовном.

Что же касается эгоизма как себялюбия, то само сочетание этих слов является недоразумением. Вся беда эгоиста в том, что он не любит себя, что он сам себе враг.

В связи в этим некоторые психологи утверждают: чтобы полюбить других, надо прежде полюбить себя. Так что же - борьбу с эгоизмом надо начинать с культивирования любви к себе? Но такое смещение акцента на себя хотя и импонирует индивидуалистически настроенному читателю, однако способно завести его в еще большую занятость собой и своим "Я". К тому же оно может оказаться совершенно бесполезным для людей, у которых не было настоящего опыта любви к другим людям: они не смогут полюбить себя, как бы ни старались следовать советам психологов. Единственно возможный выход - в любви к другому: потребность в такой любви живет в каждом человеке.

Из собственного опыта мы знаем, что настоящая любовь сродни творческой самоотдаче: она так же вдохновенна и самозабвенна. Когда мы делаем что-то для других по чувству обязанности или долга - это одно, а когда мы делаем что-то для любимого человека - это совсем другое: мы испытываем радость гораздо большую, чем если бы это делали для самих себя. По этому чувству радости служения можно узнать, с любовью ли мы относимся к человеку. Значит, можно легко и радостно, забыв о себе, поставить другого на первое место; это естественно для любящего и переживается как счастье - "со-частие" другому. Выходит, что счастье и состоит в самозабвении, забвении своего "Я" ради любимого. Но в этом отказе от того "Я", о котором мы обычно печемся, тревожимся, оберегаем его статус и привычную роль, - в отказе от маленького эгоистического "Я" рождается духовное "Я".

Это рождение полюбивший человек переживает в открытии мира вокруг себя, в прозрении: вдруг он увидел сияние солнца и радугу в капле росы, услышал тишину леса, открыл скрытую глубину человека. Как будто спадает панцирь отчуждения, и вновь рожденный в любви человек начинает жизнь, сопричастную (от слова "часть", как и слово "счастье") миру и людям. Это и есть нормальная человеческая жизнь, открытая каждому.

Итак, "пусть моя Катька растет эгоисткой, - решила мама, - зато она будет счастливым человеком..." Эти рассуждения за нее можно мысленно продолжить. "Пусть жалуются воспитательницы детского сада, что она отбирает у детей игрушки и не делится своими, пусть плачут малыши во дворе, что она не считается с правилами игры. Значит, у нее есть характер, она не пропадет, она пробьется куда надо. За счастье в жизни надо бороться..." Мама думает еще и о том, что сама всю жизнь борется, пробивается изо всех сил. Пусть хотя бы дочка будет счастливым человеком, если у нее самой не все так сложилось в жизни, как хотелось бы. А что же все-таки не так? Об этом ей некогда думать, но чувствует, что на душе нет радости и покоя, чего-то не хватает, что-то гложет.

А вот другая семья. У Севы мама - врач, а папа - научный сотрудник. Они воспитывают ребенка постоянно: ни одной оплошности сына не пропускают, чтобы не прочитать ему мораль о долге и порядочности. Сева уже привык и терпит. Он выучился, как надо себя вести дома и в школе, чтобы избегать нотаций и неприятностей. Сейчас он кончает школу. Его мечта - стать владельцем магазина, найти такую работу, чтобы "было больше денег и связей".

Нет ничего странного в желании ребенка стать продавцом или даже хозяином магазина. Маленькие дети любят играть в магазин. Но когда мечтой выпускника школы становится обогащение - это заставляет задуматься. У Кати было бы понятно: этот идеал воспитан матерью. Для родителей Севы такой выбор сына был попранием всех идеалов и воспитательных устремлений. Все их старания привели прямо к противоположному результату. Как понять это?

Казалось бы, примеры противоположные. Но не сходятся ли эти крайности? Катю сознательно воспитывают в духе эгоизма; у Севы эти качества сформировались от противного, в противовес навязчивости родительских проповедей о долге, чести и бескорыстии, не подкрепленных реальным опытом его собственного поведения. Необходимость приспосабливаться к требованиям взрослых сформировала у мальчика способность хитрить, лавировать, подделываться под ожидаемые образцы поведения, чуждые его непосредственным желаниям. То, что эти желания постоянно подавлялись родителями, привело к их непомерному возрастанию и развитию потребительских идеалов под прикрытием благопристойного поведения.

Эгоизм сродни расчетливости и рассудочности. В отличие от разума, рассудок ограничен областью практического приспособления, он утилитарен. Разум - творческое начало в человеке, включающее в себя и рассудок, но не сводящееся к нему.

Как видим, обе крайности - и поощрение потребительских наклонностей, и подавление непосредственных потребностей - ведут к разрастанию утилитарно-рассудочной установки и формированию эгоизма.

Избалованный ребенок может оказаться более доступным перевоспитанию, чем ребенок, научившийся хитрить и приспосабливаться. Родители Севы сформировали у ребенка негативизм и неприятие тех идеалов, которые ему внушали. Перекорм всегда вреден, как бы хороша ни была пища; это относится и к словесным формам воспитания. Их навязчивость приводит к девальвации слова и нравственной глухоте.