И тайну бытия открыл 14 страница
Откровенной издевкой и над читателем, и над христианством звучит заверение Блаватской, будто «До Мильтона Люцифер никогда не было именем Дьявола»[1263]. Да полноте! Само имя и в самом деле не несет на себе демонической печати. История Церкви знает епископов по имени Люцифер. Но в мире духов это имя одного и только одного существа. Как и имя Михаил может обозначать многих людей на земле, но в мире ангельском оно означает лишь одного. Никогда это имя не прилагалось ни к какому иному духу, кроме как к сатане. Церкви никогда не был ведом какой-то иной дух по имени Люцифер, которого она не считала бы врагом Бога.
Достаточно раскрыть латинский перевод Библии, исполненный еще в начале V столетия блаж. Иеронимом Стридонским, чтобы увидеть, что латинское слово Lucifer относится именно к врагу Божию (в русском переводе ему соответствует Денница): «Как упал ты с Неба, Денница, Сын Зари! Разбился о Землю, попиравший народы, а говорил в сердце своем: "Взойду на Небо, выше Звезд Божиих вознесу Престол мой, и сяду на Горе в Сонме богов, на Краю Севера; взойду на Высоты Облачные, буду подобен Всевышнему!" - но ты низвержен в Ад, в Глубины Преисподней!» (Ис. 14 12-15). В переводе Иеронима: quomodo cecidisti de caelo lucifer… Преп. Иоанн Кассиан Римлянин (нач. V в.) поминает это имя так: «Сила жестокой тирании гордости открывается из того, что нашел, который за превосходство блеск и красоты своей назван люцифером, низвержен с неба ни за какой другой порок, а за этот»[1264]. А вот латинский текст: quod ob superbiam Lucifer ille de archangelo diаbolus factus sit.
Аналогичный хронологический мираж накрывает Блаватскую и когда она заявляет, будто «Еннодий из Павии (V век) был первым, кто обратился к римскому епископу как к «Папе»»[1265]. На самом деле именно до конца пятого века «папа» было обращением, принятым при общении с любым епископом[rrrrrrrrrrrrr] – в том числе и римским, а исключительной титулаторой римского понтифика это слово стало лишь в 1075 году (и то лишь на Западе[1266]; на Востоке и по сю пору Александрийский патриарх именуется «папой»).
А вот еще один замечательный пример – как Блаватская добывает нужные ей выводы из исторического материала.
"Как это понять, - спрашивает с тревогой Юстин Мученик, - как понять, что талисманы (telesmata) Аполлония имеют силу, ибо они предохраняют, как мы видим, от ярости волн, злобы ветра и нападения диких зверей; и, в то время, как чудеса нашего Господа сохраняются лишь в преданиях, чудеса Аполлония весьма многочисленны и подлинно проявляются в теперешних событиях?.." (Quecst, XXIV)"[1267]. Христианин, прочитав такое, не может не вздрогнуть… Неужели один из первых христианских писателей, святой мученик и философ Иустин оставил свидетельство, что в его времена (середина второго века) в христианской Церкви чудес уже не совершалось?
Надо проверить эту ссылку по первоисточнику… Убираем ошибки (лишнее «с» и «е» вместо «а») – и получаем, что Блаватская сослалась на работу, которая в патристике фигурирует под сокращением Quаst. - “Вопросы православным и их ответы”. Вот если бы Блаватская расшифровала это название – ей уже не удалось бы сделать из этой цитаты столь лихие выводы (выводы о чудотворческом преимуществе язычников над христианами). Дело в том, что само название этой книги означает, что нельзя все суждения, встречающися в этом тексте, считать выражениями позиции автора текста. Текст диалогичен. Он излагает вопросы, которые со стороны адресуются православным и ответы от имени Церкви на эти вопросы. Так вот, Блаватская процитировала именно ВОПРОС, выдав за позицию Иустина то, что на самом дело вызвало его резкое несогласие и подвигло его взяться за полемическое перо.
Кроме того, если бы Блаватская сама читала этот якобы иустиновский текст (а не взяла его из какой-то масонской книжки), то она увидела бы, что это несомненный псевдоэпиграф. В “Вопросах” упоминается Ириней Лионский (Quast. 115), живший поколением позже Иустина; Ориген (Quast. 82), живший двумя поколениями позже и манихеи, также появившиеся позже времени жизни Иустина (Quast. 127).
Этот текст сохранился лишь в одной рукописи – Parisinus 450[1268]. Там он читается так:
qeÒj sti dhmiourgÕj ka despÒthj tÁj kt sewj, pîj
t¦ 'Apollwn ou telsmata n toj mresi tÁj kt sewj dÚ-
nantai; Ka g¦r qal£tthj Ðrm¦j ka ¢nmwn for¦j ka muîn
ka qhr wn pidrom£j, æj Ðrîmen, kwlÚousi. Ka e t¦
ØpÕ toà kur ou mn ginÒmena qaÚmata n mÒnV tÍ dihg»sei
fretai, t¦ d par' ke nou plesta ka p' aÙtîn tîn
pragm£twn deiknÚmena, pîj oÙk ¢pat´ toÝj Ðrîntaj; Ka
e mn kat¦ qe an toàto sugcèrhsin ggone, pîj ÐdhgÕj ej
llhnismÕn oÙ ggonen ¹ toiaÚth sugcèrhsij; E d m¾ toàto,
pîj oÙ dun£mei tîn daimÒnwn kena gegnhntai; P£lin d
eper qeÕj æj ¢gaqù tù ginomnJ ¹dÒmenoj ke nJ sun»r-
ghse, di¦ t m¾ di¦ profhtîn À ¢postÒlwn t¦ toiaàta geg-
nhntai; E d m¾ ºrsketo æj faÚlJ, t noj neken tÕ faàlon
À eÙqÝj oÙk kèlusen À met¦ bracÝ oÙ katlusen, ¢ll' wj
aînoj tîn ¹merîn tÁj kt sewj kraten sunecèrhsen;
'ApÒkrisij.
`O mn 'Apollènioj, æj ¢n¾r pist»mwn tîn fusikîn
dun£mewn ka tîn n aÙtaj sumpaqeiîn te ka ¢ntipaqeiîn,
kat¦ taÚthn t¾n pist»mhn t¦ telsmata poieto, oÙ kat¦
t¾n qe an aÙqent an· diÕ n ¤pasi toj ¢potelsmasin de»qh
tÁj tîn pithde wn Ølîn paral»yewj, sunergoÚshj aÙtù prÕj
t¾n toà teloumnou kpl»rwsin. `O d swt¾r ¹mîn CristÒj,
kat¦ t¾n qe an aØtoà aÙqent an poiîn t¦ qaÚmata, oÙda-
mîj de»qh Ûlhj, ¢ll¦ toj prost£gmas te ka pro¸·»sesin
aÙtoà ºkoloÚqei ka ¢kolouqoàsi t¦ pr£gmata. Ka t¦
mn ØpÕ toà 'Apollwn ou gegonÒta telsmata, peid¾ kat¦
t¾n pist»mhn gegnhntai tîn fusikîn dun£mewn prÕj t¾n
swmatik¾n rgas an ¢nqrèpwn, oÙk ¢ntreyen Ð kÚriojaÙtÕn d tÕn da mona tÕn n tù ke nou ¢g£lmati drumnon,
tÕn n taj mante aij ¢pat»santa toÝj ¢nqrèpouj, æj qeÕn
sbein ka tim©n tÕn 'Apollènion, f mwse, katarg»saj aÙ-
toà t¦j mante aj sÝn aÙtù d ka tîn loipîn daimÒnwn tîn
n tù qeîn ÑnÒmati ØpÕ tîn `Ell»nwn timwmnwn kaqele t¾n
dunaste an, kaqëj Ðr©tai t¦ pr£gmata. Econtej d n
toÚtoij tÁj toà Cristoà qe aj dun£mewj t¦ gnwr smata, oÙ
cr¾ lgein t¦ toà Cristoà qaÚmata n yilÍ kesqai dihg»sei.
И вот его перевод (в переводе стоит «Аполлониец» там, где Блаватская переводит «Аполлоний» потому, что из самого текста не явствует – идет ли речь о некоем адепте культа Аполлона или же о человеке с личным именем Аполлоний (пишется это совершенно одинаково).
«Вопрос 24. Если Бог является творцом и повелителем твари, то как могут существовать аполлонийские чудеса (талисманы)? И как волнение моря, движение ветров и передвижение рыб и зверей могут, как видим, могут удерживать? И если чудеса, сотворенные Господом, возвещаются только в рассказах, то аполлонийских чудес гораздо больше и являемые от них дела могут ли обманывать видящих их? И если по Божественному соизволению это произошло, то почему это согласие не стало путеводителем к эллинизму? Если же не так, почему не может какой-нибудь демон стать таковым согласием? И снова, если Бог радуясь происходящему как благу, пособствовал этому, почему не через пророков или апостолов это произошло? Если же не благоволил этому как злу, почему этому злу сразу не воспрепятствовал или вскоре не упразднил, но бесконечно долго попустил управлять тварью? Ответ. Аполлониец, как муж искусный в природных силах и происходящих в них согласиях и разногласиях, совершил чудеса по этому знанию, а не по Божественному повелению (власти); поэтому во всех воздействиях на природу была нужда в соответствующих материальных действиях, которые пособствовали бы ему совершить чудо. Спаситель же наш Христос, творящий чудеса по Своему Божественному повелению, ни в коем случае не нуждался в материи (материале), но повелениями и предречениями Своими руководствовался и Его слушаются дела. И чудеса, произошедшие от Аполлонийца, поскольку возникли по человеческому знанию природных сил ради телесных дел людей, Господь не разрушил. Самого же демона, живущего в его изображении и в оракулах обманывающего людей, то есть научающего Аполлонийский храм как Бога чтить и бояться, заткнул, сделав бесполезными (бессильными) его оракулы. А вместе с ним и власть других демонов, почитаемых эллинами божественным именем, уничтожил, как видно из дел. Имея же в этих делах признаки Христовой божественной силы, не следует говорить, что Христовы чудеса только в рассказах» [sssssssssssss].
Так что Блаватская все же сфальсифицировала текст, приписав самому Иустину убеждение в том, что в его время Христос чудес не творил…[ttttttttttttt] (На самом деле это Диодор Тарсийский. См.: Сагарда Патрология с. 979).
Набеги на церковную историю Блаватская совершает со вполне определенной целью: ей нужно найти как можно больше дискредитирующих Церковь фактов и цитат[1269]. Среди тех странных сведений о христианстве, что распространяют теософы, есть утверждение о происхождении канона Новозаветных книг. Е. И. Рерих приписывает Отцам Церкви такой образ действия: “Наконец-то нашла брошюру Г. С. Олькотта, в которой он приводит описание способа, к которому прибегли представители церкви для избрания и утверждения канонического евангелия… Привожу Вам эту выдержку: “Ко времени Никейского Собора, созванного для разрешения споров среди некоторых епископов и для рассмотрения трехсот более или менее апокрифических евангелий с целью канонизации их, и которые читались в церквах как Откровение или вдохновенные Писания, - жизнь Христа достигла апогея мифа. Мы можем видеть некоторые из этих образчиков в существующем апокрифическом Новом Завете, но большинство их сейчас утеряно. То, что сохранилось о настоящем Каноне, несомненно, может рассматриваться как наименее предосудительное. И, тем не менее, даже такое заключение не должно быть принято поспешно, ибо вы знаете, что Сабин, епископ Герака, лично выступивший на Никейском Соборе, утверждал, что – за исключением Константина и Сабиния, епископа Памфилии, все прочие епископы были неграмотные, ничего не понимающими людьми (тварями), что равносильно тому, что равносильно тому, что сказать, что они были сворой дураков. Паппий же в своей “Синодиконе”, относящемся к этому Никейскому собору, открыл нам тайну, что Канон не был утвержден путем тщательного сравнения нескольких Евангелий, но решение было принято на основании лотереи. “Представители Собора”, говорит он, “сложили в кучу все книги, представленные Собору на решение, под престол в церкви, а затем епископы обратились к Господу, прося Его, чтобы вдохновенные Писания остались на престоле, а все поддельные оказались бы под ним, - так оно и случилось”»[1270].
Сразу замечу, что в выписке из Олькотта, приводимой Е.Рерих, есть один тезис, с которым я вполне согласен. Олькотт говорит, что канонические Евангелия по сравнению с отвергнутыми апокрифами - "наименее предосудительное". Это верно: Иисус апокрифов отнюдь не духовнее и нрав ственнее, чем в канонических текстах. Это важно заметить, ибо рериховцы любят говорить о том, что подлинная "духовность" и "эзотеричность" кроется именно в апокрифах[uuuuuuuuuuuuu]...
Но вот все остальное… Поскольку ни в одной из известных мне церковных книг ничего подобного не повествуется, я попробовал выяснить - откуда же Олькотт взял эту басню, вызвавшую столь энтузиастическое доверие Е. Рерих. Кто есть "Паппий"? Кто есть «Сабин, епископ Герака»? Что есть "Синодикон"? Что означает фраза "Синодикон относится к этому Никейскому собору"? Никейский собор какого года указуется местоимением "этот"? Последний вопрос особенно интересен, потому что участники этого собора названы Олькоттом "сворой дураков", а Еленой Рерих – «тварями».
У текста Олькотта есть параллель, в которой содержится все то, что утверждает он, и ответы на некоторые из поставленных вопросов. Но источником назвать это трудно – ибо непонятно, кто у кого этот анекдот списал. Я имею в виду “Разоблаченную Изиду” Блаватской. “Не будучи в состоянии придти к соглашению, которое из тогда существовавших многих евангелий являлось наиболее боговдохновенным, таинственный Никейский Собор решил предоставить решение по этому запутанному вопросу чудодейственному вмешательству. Несмотря на высокопарные вохваления Константина (Сократ: “Scol. Eccl. Hist.”, кн. 1, гл. 9), Сабин, епископ Гераклеи, утверждает, что “за исключением Константина, императора, и Евсевия Памфила, епископы представляли собой сборище неграмотных простолюдинов, которые ничего не понимали”. Это означает, что они представляли собой сборище глупцов. По-видимому, таково было о них и мнение Паппа, который рассказывает нам о той магии, к которой они прибегали, чтобы решить, какие из евангелий являются истинными. В своем “Синодиконе” относительно этого Собора Папп говорит… Только никто нам не рассказывает, у кого были ключи от собора в течение ночи! Поэтому на основании показаний очевидцев из духовенства мы вправе сказать, что христианский мир обязан своим “Словом Божиим” методу гадания!”[1271]
Итак, Никейский Собор, о котором идет речь – это Первый Вселенский Собор. Но источника, который Блаватская обозначила “Сократ: “Scol. Eccl. Hist.”” не существует. Есть Сократ Схоластик, а есть его книга “Церковная история”, которую сокращенно действительно обозначают “Eccl. Hist.” Эта путаница (когда прозвище автора вносится в название книги) означает, что Блаватская сама эту книгу не читала, но просто заимствовала интересующий ее анекдот из какого-то современного ей антицерковного масонского издания.
Вопреки указанию Блаватской, не в 9, а в 8 главе первой книги упомянутого творения действительно упоминается отзыв Сабина о Никейском Соборе. Сократ сначала приводит выдержку из “Жизни Константина” Евсевия Памфила: “Из служителей Божиих (собравшихся на Собор – А.К.) одни знамениты были словом мудрости, другие украшались строгостью жизни и подвижничеством, а иные отличались смирностью нрава” (Жизнь Константина. 3,9).
Затем Сократ переходит к клевете Сабина (Sabinus): “Такие письменные сказания оставил нам Евсевий об этом событии, и мы не неуместно воспользовались ими, чтобы не верить Сабину Македонянину, который сошедшихся на тот Собор называет людьми простоватыми и поверхностными. Сабин, епископ македонян в Гераклее фракийской, собравший в одну книгу письменные определения различных епископских Соборов, над отцами никейскими смеялся как над людьми поверхностными и простоватыми, не замечая, что обвиняет в невежестве и самого Евсевия, который после долгого испытания, признал никейскую веру. Евсевия хвалит он как свидетеля достоверного; хвалит и царя как лицо, умеющее рассуждать о христианских догматах; а изложенную в Никее веру осуждает, говоря, что она изложена людьми простоватыми и ничего не знающими. Между тем, кого называет он свидетелем мудрым и нелживым, того свидетельство намеренно уничтожает; ибо Евсевий говорит, что из присутствовавших в Никее служителей Божиих - одни отличались мудростью слова, а другие – строгостью жизни” (Сократ Схоластик. Церковная история. 1,8)[1272].
Итак: 1) Именование Сабина – “епископ македонян в Гераклее” означает, что он был главой македонянского раскола в этом городе (македоняне отрицали божественность Святого Духа). 2) Сабин – еретик, оппонент православия, и его позиция весьма предвзята[vvvvvvvvvvvvv]. 3) Он не просто македонянин, но глава параллельной иерархии. Поскольку до Второго Вселенского Собора македоняне были в союзе с православными никейцами (поддерживая единосущие Сына и Отца), Сабин мог стать лидером открытого раскола не ранее 80-х гг. четвертого века. Следовательно, он никак не “очевидец” Никейского Собора 325 г. и не его участник. А потому совершенно безосновательно заверение Е. Рерих, будто «Сабин, епископ Герака, лично выступил на Никейском Соборе…» 4) Сабин входит в противоречие со свидетельством даже уважаемых им участников Никейского Собора (с Евсевием). 5) Два обстоятельства не позволят даже нерелигиозному историку согласиться с оценкой Сабина: все участники Никейского Собора хорошо владели греческим языком – несмотря на то, что они были из разных народов[wwwwwwwwwwwww]; в Символ Веры именно в ходе соборных прений (и вопреки проекту Евсевия) было введено слово из философского неоплатонического лексикона: “сошедшиеся в Никее Отцы употребили не из Писания взятые речения от сущности и единосущный”[1273]. 6) Ни у Сабина, ни у Сократа, ни у Евсевия нет ни слова о том, что на Никейском Соборе обсуждался вопрос отбора Евангелий.
Вопреки Блаватской, никак нельзя назвать “очевидцем” и Паппия.
Единственный древний церковный писатель, который носил имя Паппий – это святой Паппий Иерапольский. Но он скончался не позже 165 г., и потому никак не мог описывать Никейский собор 325 года. Олькотту действительно пришлось поискать…
Речь же идет о сочинении Libellus synodicus, изданном в 1601 г. страсбургским богословом Иоанном Паппусом. Уже отсюда понятно, что это никак не современник Собора 325 г. Впрочем, порой историки полагают, что Паппус переработал более древний оригинал - греческую рукопись 9 века... В любом случае "в нем несомненная историческая правда перемешана с различными домыслами и интерполяциями автора в духе позднейшего католицизма"[1274], “этот источник довольно подозрителен и стоит на плохом счету у серьезных, независимых ученых"[1275].
Ни один другой источник не дает оснований полагать, что на Первом Соборе обсуждался вопрос о каноне Нового Завета. Ни “Жизнь Константина” Евсевия Кесарийского, ни “Церковная история” Феодорита Кирского, ни “Церковная история” Сократа Схоластика, ни “Церковная история” Созомена[xxxxxxxxxxxxx], ни творения св. Афанасия Великого не упоминают о том, будто на этом соборе обсуждался вопрос библейского канона.
Св. Афанасий Великий, активнейший участник 1 Собора, в 367 г. пишет специальное послание (Праздничное, 39-е), в котором перечисляет книги Нового Завета, но и в нем он никак не упоминает, будто этот перечень имеет какое-то отношение к Собору.
Вопрос о границах библейского канона не вызывал соборных дискуссий вплоть до Лаодикийского собора 363 г. и 3 Карфагенского собора 397 г.. Если бы Вселенский собор уже решил этот вопрос в 325 году, то было бы странно обращение к этому же вопросу позднейших частных соборов, вдобавок без малейших ссылок на предыдущее авторитетное решение.
Все это очень легко проверяется и по древнейшим источникам, и по научной литературе[yyyyyyyyyyyyy].
Итак: зачем же Е. Блаватская и Е. Рерих сочли необходимым придать достоверность католическому мифу (давно отвергнутому самими католиками[1276]), находящемуся в очевидном противоречии с реальной историей? Такая готовность верить "компромату" не выдает ли внутреннее отношение Блаватской и Рерих к Церкви: жестко агрессивное, хотя и скрываемое под "внешними щитами"? Легкость, с которой Блаватская и Рерих подхватили эту “сенсацию”, не приоткрывает ли, что внутренне они были готовы принимать и распространять самую негативную информацию о Церкви – вплоть до сплетен?
Как Блаватская читает источники, можно увидеть на примере цитирования ею “Исповеди” Августина. Предлагая убедиться, что христианство несравненно кровожаднее языческих культов, она приводит слова Августина: “Дивна глубина твоих слов, о Боже мой, дивная глубина! Страшно заглядывать в нее; да... благоговейный ужас почитания и дрожь любви. Врагов твоих (читайте — язычников) поэтому ненавижу неистово; о, если бы ты убил их своим обоюдоострым мечом, чтобы они больше не могли быть врагами ему; ибо я так бы хотел, чтобы были они убиты”[1277].
Теперь приведем полный текст: “Удивительная глубина слов Твоих! Вот перед нами их поверхность — она улыбается детям, но удивительна их глубина, Боже мой, удивительна глубина! с трепетом вглядываешься в нее, с трепетом почтения и дрожью любви. Ненавижу неистово врагов Писания. О, если бы погубил Ты их мечом обоюдоострым — да не будут они врагами его. Так хочу я, чтобы они погибли для себя, чтобы жить Тобой!” (Исповедь. 12,14).
Это текст в защиту Писания, насыщенный аллюзиями на Писание. “Меч обоюдоострый” — это отнюдь не меч палача, но Евангелие: “Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого; оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов и судит помышления и намерения сердечные” (Евр. 4,12). Смерть в жизни для себя ради возрождения в жизни во Христе — это традиционная метафора крещения и обращения ко Христу (“Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос” — Гал. 2,20; “Ибо никто из нас на живет для себя, и никто не умирает для себя; а живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем” — Римл. 14,7).
Знаток и защитник «мистерий» должен был бы знать, что не всегда слово «смерть» в религиозном тексте означает смерть физическую. Оно может означать сакральное рождение (ибо любая мистерия проводит посвящаемого адепта через смерть к новому, «духовному» рождению). Таков смысл, которым язычники наделяют свои мистерии, так же понимают христиане смысл и своих таинств. И любой проводник, ведущий неофитов по лабиринту посвящения скажет так же, как Августин – «Так хочу я, чтобы они погибли для себя, чтобы жить Тобой». Как же это вдруг Блаватская все это забыла?
Это молитва об обращении еретиков, а отнюдь не призывание скорейшей их смерти. И речь идет именно о еретиках, а не о язычниках. Августин долго был у манихеев, долго питался оккультными толкованиями Писания, пока наконец не услышал собственно церковного учения. Отсюда его крик: пусть Слово Божие образумит и выпрямит сердца тех, кто пытается искривить Писание для нужд оккультной проповеди! Язычники — не враги Писания. Они его не знают, не используют и не перевирают. У них есть своя совесть и свой закон. Их Церковь не судит. Но полуязычники-полухристиане уродуют христианское Евангелие, чтобы наполнить его нехристианскими и даже антихристианскими доктринами. А для христианской совести надругательство над Евангелием есть кощунство. Отсюда — “ненависть” Августина к гностикам... Книга Августина — именно исповедь, а отнюдь не “черная магия”. Продолжи Блаватская свою цитату из Августина на три слова дальше — и это стало бы очевидно[zzzzzzzzzzzzz].
Вот еще обращение Блаватской к патристическим текстам: «Не исходили более поучения из уст “Богом наученного философа”, но другие заповеди проповедовались воплощением самого жестокого зверского суеверия. “Если твой отец”, — писал Св. Иероним, — “ляжет на твоем пороге, если твоя мать обнажит перед тобою ту грудь, которая вскормила тебя, — растопчи безжизненное тело своего отца и грудь твоей матери и с глазами неувлажненными и сухими мчись к Господу, который тебя призывает!!”. Эта сентенция равноценна, если не превзойдена, другой сентенции, произнесенной в подобном же духе. Она исходит из другого отца ранней церкви — красноречивого Тертуллиана, который надеется увидеть всех “философов” в огненной геенне Ада. “Какое это будет величественное зрелище!.. Как я буду хохотать! Как я возрадуюсь! Как я восторжествую, когда увижу такое множество прославленных царей, про которых говорили, что они вознеслись на небо, — стонущими во тьме в Аду вместе со своим богом Юпитером! Затем солдаты, преследовавшие Христово имя, будут гореть в более жарком пламени, чем то, которое они возжигали для святых”. Эти кровожадные выражения иллюстрируют дух христианства до нашего времени»[1278].
Приведя цитату из Иеронима, Блаватская не сочла нужным сказать, кому адресовано это письмо. Уже его заголовок многое прояснил бы – «Письмо к монаху Илиодору». Речь идет не о юноше, которого Иероним выманивает из родительского дома. Речь идет о уже пожилом человеке. «Пусть малый внук повиснет у тебя на шее, пусть, распустив волосы и растерзав одежды, мать покажет сосцы, которыми питала тебя, пусть отец ляжет на пороге, — ты перешагни седовласого старца и с сухими глазами воспари к знамени креста. Единственный способ оказать родственную любовь — быть жестоким в этом случае… У нас не железная грудь, не твердые предсердия. Мы не из камня родились, и не гирканские тигрицы питали нас. Я и сам прошел через эти препятствия. То беспомощная сестра обоймет тебя нежными руками, то домочадцы, с которыми ты вырос, скажут: кому же мы будем служить? То прежняя нянька, уже старуха, и дядька, второй отец в силу естественного почтения, воскликнут: подожди немного, пока мы умрем, и похорони нас. Может быть, и мать с иссохшими сосцами, с морщинистым челом будет стенать о тебе, припоминая, как она убаюкивала тебя у груди. Легко разрешает эти узы любовь к Богу и страх генны»[1279].
Как видим, у адресата письма уже есть внук, а, значит, и взрослые самостоятельные дети, которые могут взять на себя попечение о старейшем поколении. Адресат письма – уже монах, который уже дал монашеские обеты – опять же во взрослой, сознательной поре («оставив военную службу»[1280]), но затем «расслабился». Он сам предупредил Иеронима при расставании, чтобы тот напоминал ему о монашеском призвании («Так как ты, удаляясь, просил меня, чтобы я, переселившись в пустыню, прислал к тебе пригласительное письмо, то я зову тебя: поспеши»[1281]). Иероним просто призывает его вспомнить былые стремления его совести. Нет в письме и никакого «растопчи»…
И еще два обстоятельства стоило бы учесть, прежде чем делать глобальные выводы о безнравственности христиан вообще и Иеронима в частности (“Была ли когда-нибудь так называемая религия Христа после смерти этого Великого Учителя чем-либо иным, как не бессвязным сном?”[1282]).
Первое: сам Иероним потом сожалел об этом письме в послании к внуку Илиодора: «Когда я был еще юношей, можно сказать, почти отроком, и среди суровой пустыни обуздывал первые порывы страстного возраста, тогда я писал деду твоему св. Илиодору увещательное письмо, полное слез и жалоб, чтобы он мог видеть взволнованное положение души своего товарища, оставшегося в уединении. Но в том письме по молодости лет я выражался без надлежашей серьезности: риторика была свежа в памяти, и кое-что я разукрасил схоластическими цветами»[1283].
Второе: а разве не так же поступил тот, кого Блаватская называет «наш Господь Будда», перешагнувший и через любовь престарелого отца, и через любовь молодой жены и еще маленького сына?[aaaaaaaaaaaaaa] Разве не буддистские проповеди велят – «Оставь жену и сына, отца и мать, богатство и жито, оставь все, что порождает желания, и иди своим путем одиноко, подобно носорогу» (Сутта-нипата, 26(59))?
Что же касается текста Тертуллиана, то он и в самом деле предвкушает суд над язычниками как необычайное представление: «Это будет пышное зрелище. Там будет чем восхищаться и чему веселиться. Тогда-то я и порадуюсь, видя как в адской бездне рыдают вместе с Юпитером сонмы царей, которых придворные льстецы объявили небожителями. Там будут и судьи – гонители христиан. Будут посрамлены и преданы огню философы, учившие, что Богу нет до нас дела, что души или вовсе не существуют, или не возвратятся в прежние тела. С большим удовольствием погляжу на тех, кто свирепствовал против Господа. Вот он, - скажу я, - сын плотника и блудницы, осквернитель субботы. Вот тот, кого вам предал Иуда, кого вы били по лицу» (О зрелищах, 30).
Цитата Блаватской на этот раз более–менее верна. А вот понимание ее оказывается совершено неисторичным. Если бы такая фраза встретилась у проповедника VII века – проповедника победившей Церкви, - то она действительно была бы возмутительна. Но этот эмоциональный срыв понятен и простителен у Тертуллиана, на глазах которого язычники убивали его единоверцев. И совсем уж подлостью выглядит пинание Тертуллиана Блаватской за этот его болевой выплеск – «Впав в экстаз от предвкушения удовольствия увидеть всех философов, «подвергавших гонениям имя Христа, горящими в самом страшном адском огне», этот святоша, отец христианской Церкви восклицает: «Как я буду хохотать! Как я буду ликовать! Как я буду торжествовать» и т.д» [1284]. На мой вкус, «святошей» был бы тот, кто, стоя у крестов, на которых язычники распинали христиан, умильно говорил бы: «как я буду рад видеть этих палачей в райских обителях, мирно беседующих со Христом и мучениками!».