Бат, средняя школа для мальчиков, осень 1968 года
Ж. M. Г. Леклезио
Онича
Памяти М. Д. У. Джеффриса
Долгое путешествие
* * *
«Сурабая», уже старое судно, водоизмещением в пять тысяч триста тонн, принадлежавшее компании «Холланд Африка лайн», покидало грязные воды устья Жиронды, направляясь к западному побережью Африки, и Финтан смотрел на свою мать, словно видел ее впервые. Быть может, он никогда прежде не ощущал, как она молода, как близка ему, словно сестра, которой у него никогда не было. Не то чтобы очень красивая, но такая живая, такая сильная. Был конец дня, солнце освещало ее темные волосы с золотистым отливом, линию профиля, высокий выпуклый лоб, составлявший с носом крутой угол, очерк губ, подбородок. Прозрачный пушок на коже, как на каком-нибудь плоде. Он смотрел на нее, он любил ее лицо.
Когда Финтану было десять лет, он решил, что будет звать ее только ласкательным именем — May, как все. Он сам прозвал ее так, еще совсем маленьким, не умея произнести полное имя — Мария Луиза. Прозвище прижилось. Он тогда взял мать за руку, посмотрел ей прямо в глаза и решительно заявил: «С сегодняшнего дня буду звать тебя May». У него был такой серьезный вид, что она какое-то время не знала, что ответить, а потом рассмеялась — тем безудержным смехом, который охватывал ее иногда. Финтан тоже засмеялся, и они словно заключили договор.
Облокотившись о деревянный планширь, May смотрела на струю за кормой, а Финтан смотрел на нее. Был конец воскресенья, 14 марта 1948 года, Финтан никогда не забудет эту дату. Небо и море были густосиними, почти фиолетовыми. Воздух казался неподвижным, потому что корабль двигался с той же скоростью, что и ветер. Несколько чаек тяжело летели над кормой, то отдаляясь, то приближаясь к мачте, где трепыхался, словно старая тряпка, трехполосный флаг. Время от времени они с криком скользили сбоку, и их причитания сливались с дрожью винтов в странную музыку.
Финтан смотрел на мать и с почти болезненным вниманием вслушивался в крики чаек, в каждый звук; ощущал скольжение волн, которые приподнимали и долго удерживали на весу нос корабля, словно чье-то дыхание раскачивало корпус.
Все это было впервые. Он смотрел на лицо May слева от себя, и оно постепенно превращалось в силуэт, чистый профиль на фоне блестящего моря и неба. Думал, что так оно и есть: все это впервые. И вместе с тем не мог понять, почему сжимается горло, сердце бьется сильнее и навертываются слезы на глаза, — не потому ли, что все это было также в последний раз? Они уезжали, и уже ничто никогда не будет как прежде. Там, где кончался белый след корабля, таяла полоска земли. Муть устья вдруг сменилась глубокой морской синевой. Песчаные плёсы, встопорщенные камыши, казавшиеся игрушечными хижины рыбаков и все эти странные береговые очертания: вышки, бакены, рыболовные верши, блокгаузы — все потерялось в движении моря, утонуло в волнах.
Прямо по курсу корабля к горизонту спускался солнечный диск.
«Давай высматривать зеленый луч». May прижала Финтана к себе, ему казалось, что он слышит стук ее сердца в груди сквозь толстую ткань пальто. На палубе первого класса люди хлопали в ладоши, чему-то смеялись. Краснолицые матросы сновали со снастями среди пассажиров, крепили наружный трап.
Финтан обнаружил, что они не одни. Люди были повсюду. Беспрестанно расхаживали с деловым видом между палубой и каютами. Перегибались через леера, чтобы лучше видеть, окликали друг друга, держали в руках бинокли, подзорные трубы. На них были серые плащи, шляпы, шейные платки. Они толкались, громко разговаривали, курили беспошлинные сигары. Финтану захотелось еще раз увидеть профиль May как тень на свету неба. Но она тоже говорила с ним, блестя глазами: «Тебе хорошо? Замерз? Хочешь спуститься в каюту, отдохнуть немного перед ужином?»
Финтан цеплялся за планширь. Его глаза были сухими и горячими, словно камешки. Он хотел видеть. Хотел не забыть это мгновение, когда судно выходит в глубокое море, отделяется от далекой полоски земли, и Франция исчезает в темно-синей морской зыби, и все эти земли, города, дома, лица тонут, перемалываются в струе за кормой, а прямо по курсу, за силуэтами пассажиров первого класса, облепившими борт, как взъерошенные птицы, за их оханьем и смехом, за равномерным урчанием машин в недрах «Сурабаи», урчанием, что дробится на гребне убегающей волны и звучно застывает в неподвижном воздухе, словно обрывки сна, прямо по курсу, в той точке, где небо падает в море, вспыхивает, будто вонзаясь пальцем сквозь зрачок внутрь головы, зеленый луч.
Ночью, той первой ночью в море, Финтан не мог спать. Замирал, стараясь дышать еле-еле, чтобы слышать сквозь дрожь и потрескивание корабельного остова ровное дыхание May. Спину жгла усталость, часы ожидания в Бордо, на причале, на холодном ветру. Поездка по железной дороге из Марселя. И еще все эти дни перед отъездом, прощания, слезы, голос бабушки Аурелии, рассказывавшей кучу забавных историй, лишь бы не думать о том, чтопроисходило. Разлука, разрыв, оставшаяся в памяти прореха. «Не плачь, bellino[1], а ну как я тебя там навещу?» Медленная качка сжимала ему грудь, захватывала и уносила, обнимала и заставляла забыть, подобно боли, подобно тоске. Лежа на узкой койке, Финтан прижимал руки к телу, позволяя качке переваливать себя с боку на бок. Падал, быть может, как когда-то во время войны, соскальзывал назад, на другую сторону мира. «Что там? Там?» Слышал голос тети Розы: «И что там такого хорошего? Там что, не умирают?» Пытался увидеть, после зеленого луча, после неба, падающего в море. «Где-то далеко-далеко, за тридевять земель, есть страна, куда попадаешь после долгого путешествия, когда все позабыто, когда уже не знаешь даже, кем был…»
Голос бабушки Аурелии еще звучал над морем. Лежа в жестком углублении койки, чувствуя вибрацию машин всем телом, Финтан слушал голос, говоривший сам по себе, пытавшийся удержать нить другой жизни. Ему уже трудно было забывать. «Ненавижу его, ненавижу. Не хочу уезжать, не хочу туда ехать. Ненавижу его, никакой он мне не отец!» Остов корабля потрескивал на каждой волне. Финтан пытался расслышать спокойное дыхание матери. Громко зашептал: «May! May!» А поскольку она не ответила, выскользнул из койки. Через шесть вертикальных прорезей отдушины над дверью в каюту сочился слабый свет. Прямо за ней в коридоре горела электрическая лампочка. Двигаясь, он видел ее светящуюся нить в каждой прорези. Их каюта располагалась внутри корабля и не имела иллюминатора, на другую не хватило средств. Воздух тут был серый, удушливый и сырой. Широко раскрыв глаза, Финтан пытался рассмотреть на другой койке силуэт спящей матери, тоже уносимой вспять по движущемуся океану. Корабельный остов потрескивал от качки; волна то толкала судно, то замирала, то снова толкала.
Глаза Финтана были полны слез, хотя он не очень понимал почему. Болело в самой середине тела, где распадалась, изглаживалась память.
«Не хочу в Африку». Он никогда не говорил этого ни May, ни бабушке Аурелии, никому. Наоборот, очень сильно хотел туда, желание так его обжигало, что он больше не мог спать в Марселе, в квартирке бабушки Аурелии. Его жгло и лихорадило в поезде, ехавшем в Бордо. Он больше не хотел ни слышать голоса, ни видеть лица. Приходилось закрывать глаза, затыкать уши, чтобы стало легко. Он хотел быть кем-то другим, кем-то сильным, кто не говорит, не плачет, у кого не колотится сердце, не болит живот.
Он станет говорить по-английски, у него появятся две вертикальные складки меж бровей, как у мужчины, и May больше не будет его матерью. Человек, который ждет их там, в конце плавания, никогда не будет его отцом. Это просто незнакомец, который писал письма, чтобы они приехали к нему в Африку. У него нет ни жены, ни ребенка; они его не знают, никогда не видели, так зачем же он их ждет? Правда, у него есть имя, красивое имя, его зовут Джеффри Аллен. Но, приплыв туда в конце путешествия, они быстро-быстро пройдут по причалу, и он ничего не заметит, никого не узнает, и ему останется лишь вернуться к себе, ни с чем.
На палубе в ночи задул ветер. Океанский ветер свистел под дверьми, хлестал по лицу. Финтан шел против него к носу корабля. Слезы в его глазах были солеными, как морские брызги. Теперь из-за ветра, вырывавшего землю клочьями, они текли свободно. Жизнь в Марселе, в квартире бабушки Аурелии, а до того в Сен-Мартене, потом переход через горы, в долину Стуры, до Санта-Анны. Ветер дул, сбивал с ног, заставлял обливаться слезами. Финтан шел вдоль металлической стенки, ослепленный электрическими фонарями, черной пустотой моря и неба. Он не чувствовал холода. Шел вперед босиком, цепляясь за планширь, к обезлюдевшей палубе первого класса. Проходя мимо кают, видел силуэты в окнах сквозь муслиновые занавески, слышал женские голоса, смех, музыку. В конце палубы был большой салон первого класса; за столом еще сидели люди, мужчины курили в красных креслах, играли в карты. Впереди, освещенная желтым фонарем, виднелась грузовая палуба, с закрытыми люками, с поворотной стрелой и носовой надстройкой, яростный ветер и облако водяной пыли от разбитых волн, рябившей лужи, словно порывы дождя на дороге. Финтан прижался спиной к стене между окнами салона и смотрел не двигаясь, почти не дыша. Он так долго стоял, так долго смотрел, что у него возникло впечатление, будто он падает вперед, будто судно ныряет в морскую пучину. Черная пустота океана и неба наваливалась на глаза. Случайно проходивший по палубе голландский матрос по имени Кристоф обнаружил Финтана в тот самый миг, когда тот уже падал в обморок, и отнес его на руках в салон, где помощник капитана расспросил мальчика и вернул в каюту May.
* * *
May еще никогда не знала такого счастья. «Сурабая» была приятным судном с крытыми палубами, где можно прогуливаться, свободно ходить туда-сюда, вытягиваться в шезлонге, чтобы почитать или помечтать. М-р Хейлингс, помощник капитана, краснолицый, почти лысый здоровяк, бегло говоривший по-французски, дружески привязался к Финтану после ночного приключения. Сводил их с May в машинное отделение. Он очень гордился машинами «Сурабаи», старыми бронзовыми турбинами, которые медленно крутились, издавая звук, напоминающий тиканье настенных часов. Объяснял назначение зубчатых колес и шатунов. Финтан долго любовался попеременно поднимавшимися клапанами и двумя осями винтов сквозь решетчатую палубу.
«Сурабая» шла по океану уже несколько дней. Как-то вечером м-р Хейлингс взял May и Финтана на мостик. Вдоль горизонта тянулась цепочка островов. «Смотри: Мадейра, Фуншал». Волшебные названия. Судну предстояло подойти к ним ночью.
Когда солнце касалось моря, все, кроме нескольких скептиков, шли на нос — поджидать зеленую вспышку. Но каждый вечер было одно и то же. В последний миг солнце тонуло в дымке, словно нарочно всплывавшей на горизонте, чтобы затмить чудо.
May предпочитала именно вечера. Теперь, когда корабль приближался к берегам Африки, в воздухе на закате разливалась какая-то истома, теплое дуновение едва касалось палубы и полировало море. Сидя в шезлонгах бок о бок, May и Финтан тихонько переговаривались. Это был час прогулки. Пассажиры ходили взад-вперед, приветствовали друг друга. Супруги Ботру, с которыми они делили стол, коммерсанты, обосновавшиеся в Дакаре. Г-жа О'Гилви, жена английского офицера из гарнизона Аккры. Молодая француженка, медсестра по имени Женевьева, и итальянец с напомаженными волосами, ее услужливый кавалер. Сестра Мария, монашка из Тессена, направлявшаяся в Центральную Африку, в Нигер; у нее было очень гладкое лицо, глаза цвета морской волны и детская улыбка. Никогда еще May не встречала таких людей. Никогда не думала, что однажды сможет оказаться вместе с ними, разделить их приключение. Она воодушевленно говорила со всеми, пила чай, после ужина ходила в салон первого класса, садилась за столы, такие белые, с блестящей серебряной посудой и бокалами, дрожавшими в ритме бронзовых клапанов.
Финтан слушал певучий голос May. Он любил его музыку, его итальянский акцент. Засыпал в своем шезлонге. Большой м-р Хейлингс брал его на руки, относил на узкую койку. Открывая глаза, мальчик видел таинственное свечение шести прорезей над дверью каюты, как в свою первую ночь на море.
Однако не спал. Лежа в темноте с открытыми глазами, ждал возвращения May. Судно тяжело покачивалось, скрипя остовом. Тогда Финтан мог вспоминать. Прошлое не исчезло. Оно таилось в полумраке, стоило лишь вглядеться, хорошенько прислушаться, и оно снова было здесь. Луговая трава в долине Стуры, звуки лета. Бег к реке. Голоса детей, кричавших: «Джанни! Сандро! Соня!» Капли холодной воды на коже, свет, запутавшийся в волосах Эстер. Еще дальше, в Сен-Мартене, журчание ручейка, ниспадавшего каскадами, скачущего вприпрыжку по главной улице. Всё это возвращалось, проникало в тесную каюту, населяло серый спертый воздух. Но потом корабль уносил всё по волнам, крошил в струе за кормой. Вибрация машин оказывалась сильнее, прошлое слабело и немело.
Потом из коридора доносился смех, ясный голос May, низкий и медлительный голос голландца. Слышалось: «Тс-с-с!..» Дверь открывалась. Финтан зажмуривался. Ощущал запах May, слышал шорох ткани, пока она раздевалась в темноте. Хорошо быть с ней, так близко, днем и ночью. Он чувствовал аромат ее кожи, волос. Как когда-то в ее комнате в Италии. Ночь, закрытые синей бумагой окна, гудение американских самолетов, летевших бомбить Геную. Он прижимался к May в постели, прятал лицо в ее волосах. Слышал ее дыхание, стук ее сердца. Когда она засыпала, появлялось что-то мягкое, легкое, дуновение воздуха, дыхание. Именно этого он ждал.
Ему вспомнилось, как он увидел ее нагой. Это случилось летом, в Санта-Анне. Немцы подошли совсем близко, из долины сквозь закрытые ставни слышался гром пушек. Стояла жара. Финтан тихонько приоткрыл дверь комнаты. На постели, поверх простыней, лежала May, совсем голая. Ее тело казалось огромным, белое и худое, с выступающими ребрами; темнели черные кустики волос под мышками, пуговки сосков, треугольник на лобке. Тот же серый воздух, что и в каюте, та же духота. Стоя перед приоткрытой дверью, Финтан смотрел. Ему вспомнился ожог на лице, словно это белое тело испускало лучи. Потом он отступил на пару шагов, не дыша. На кухне с жужжанием бились в стекло мухи. Еще была вереница муравьев в раковине, и капало из медного крана. Почему он вспоминал все это?
«Сурабая» была большим стальным ящиком, который уносил его воспоминания, пожирал их. Гул машин не смолкал ни на миг. Финтан представлял себе блестящие шатуны и оси в чреве корабля и два винта, что крутились в противоположные стороны, рубя воду. Все было унесено. Они плыли, быть может, на другой конец света. Плыли в Африку. Оставались только имена, которые постоянно были у него на слуху, такие знакомые и пугающие. May произносила их нараспев: Онича, Нигер, Онича. Так далеко, на другом конце света. И еще этот человек, который ждет. Джеффри Аллен. May показывала письма. Читала их как молитву или заданный урок. Останавливалась, смотрела на Финтана, блестя глазами от нетерпения. Когда вы будете в Ониче. Я вас жду обоих, я вас люблю. Она говорила: «Твой отец написал, твой отец сказал…» Этот человек с той же фамилией. Я вас жду. И каждый оборот винта в черной воде океана хотел сказать то же самое, повторял эти пугающие и знакомые имена: Джеффри Аллен, Онича, Нигер; эти притягательные и угрожающие слова: я вас жду, в Ониче, на берегу реки Нигер. Я твой отец.
Было солнце и море. «Сурабая» казалась неподвижной на бесконечно плоском море, неподвижной, как стальной замок на фоне почти белого, лишенного птиц неба, пока солнце клонилось к горизонту.
Неподвижно, как небо. День проходил за днем, а кругом было только это твердое море, воздух, двигавшийся со скоростью корабля, солнце, ползущее по листам железа. Взгляд, упиравшийся в лоб, в грудь, обжигавший тело внутри.
Ночью Финтан не мог спать. Сидя на палубе в том месте, где чуть не потерял сознание в первый вечер, глядел на небо, высматривая падающие звезды.
Г-н Ботру говорил о целых звездных дождях. Но небо медленно покачивалось перед корабельной мачтой, и ни разу с него не сорвалась ни одна звезда.
May садилась рядом. Прямо на палубу, опершись спиной о переборку салона, натянув на колени голубую юбку, обхватив ноги голыми руками. Ничего не говорила. Тоже смотрела в ночь. Быть может, видела что-то другое, не то, что он. Пассажиры в салоне курили, громко разговаривали. Английские офицеры метали дротики в мишень.
Финтан смотрел на профиль May, как в день отплытия, когда корабль скользил по длинному устью. Она была так молода. Заплела свои прекрасные каштановые волосы в косу и скрутила в узел на затылке. Ему нравилось, когда она втыкала в прическу эти большие черные блестящие заколки. Морское солнце покрыло загаром ее лицо, руки, ноги. Как-то вечером, увидев подошедшую May, г-н Ботру воскликнул: «А вот и африканка!» Финтан не понял, в чем дело, но его сердце забилось быстрее от удовольствия.
Утром г-н Хейлингс опять позвал его на полуют, чтобы показать другие черные силуэты на горизонте. Произносил волшебные слова: Тенерифе, Гран-Канариа, Лансароте. В бинокль Финтан увидел дрожащие горы, конус вулкана. За вершины цеплялись облака. Темно-зеленые долины над морем. Дымы кораблей, скрытых волнами. Весь день острова были там, с левого борта, похожие на стадо окаменевших китов. Даже птицы залетали на корму, крикливые чайки, что скользили над палубой, разглядывая людей. Люди бросали им хлеб, чтобы полюбоваться, как они пикируют. Потом птицы улетели, а острова превратились в несколько едва различимых точек на горизонте. Солнце село в большое красное облако.
В каюте без иллюминатора было так жарко, что Финтан не мог оставаться на своей койке. Они вместе с May садились на палубе. Смотрели на покачивание звезд. Чувствуя приближение сна, он припадал головой к плечу May. На заре просыпался в каюте. Через дверь проникала утренняя прохлада. Электрическая лампочка все еще горела в коридоре. Свет гасил Кристоф, как только вставал.
Дрожь машин казалась ближе. Как пыхтение при тяжелой работе. Смазанные маслом валы крутились, каждый в свою сторону, в чреве «Сурабаи». Под своим голым телом Финтан чувствовал влажную простыню. Ему приснилось, будто он обмочил постель. В испуге проснулся. Все его тело оказалось покрыто крошечными прозрачными пузырьками, которые он расчесывал во сне. Это было ужасно. Доктор Ланг, которого позвала May, наклонился над койкой, осмотрел тело Финтана, не прикасаясь к нему, и сказал лишь, с забавным эльзасским акцентом: «Бедуинская чесотка, дорогая мадам». В корабельной аптеке он нашел банку с тальком, и May стала припудривать прыщики, очень нежно касаясь кожи рукой. В итоге оба смеялись. Подумаешь, только и всего-то. May говорила: «Куриная болезнь!..»
* * *
Дни казались ужасно длинными. Из-за летнего света, быть может, или же из-за горизонта, такого далекого, где взгляду не за что зацепиться. Все равно что долго ждать чего-нибудь час за часом, когда потом уже и не знаешь, чего ждешь. После завтрака May оставалась в столовой, у грязного окна, которое затуманивало цвет моря. Писала. Положив листок белой бумаги на стол красного дерева, поставив чернильницу в углублении для стакана и слегка наклонив голову. У нее вошло в привычку закуривать сигарету, «Плэйере», они продавались пачками по сто штук за стойкой у стюарда. Она оставляла сигарету тлеть в стеклянной пепельнице с выгравированной монограммой «Холланд Африка лайн» и писала. То ли какие-то рассказы, то ли письма, она и сама не очень-то понимала. Слова. Начинала, не зная, куда ее поведет, по-французски, по-итальянски, иногда даже по-английски, не важно. Просто ей нравилось это делать — грезить, глядя на море, под сладкий змеившийся дымок, писать под медленную качку корабля, безостановочно двигавшегося вперед, час за часом, день за днем, навстречу неизвестности. Потом жар солнца раскалял палубу и приходилось покинуть столовую. Писать, слушая шелест воды вдоль борта, словно поднимаясь по бесконечной реке.
Она писала:
«Сан-Ремо, площадь, тень многоствольных деревьев, фонтан, облака над морем, скарабеи в теплом воздухе.
Я чувствую дыхание на своих глазах.
В руках держу добычу тишины.
Жду трепета твоего взгляда на моем теле.
Во сне этой ночью я видела тебя в конце грабовой аллеи во Фьезоле. Ты был как слепой, который ищет свой дом. Снаружи доносились голоса, бормотавшие проклятья или молитвы.
Я помню, ты говорил мне о смерти детей, о войне. Не прожитые ими годы пробивают зияющие дыры в стенах наших домов».
Она писала:
«Джеффри, ты во мне, я в тебе. Время, которое нас разлучило, больше не существует. В следах на море, в пенных знаках, я прочла память о тебе. Я не могу утратить то, что вижу, не могу забыть то, что я есть. Только ради тебя я пустилась в это путешествие».
Она грезила, сигарета тлела, листок исписывался. Буквы перепутывались между собой, оставались большие белые пропуски. Наклонный почерк, жеманный, говорила Аурелия, атака высоких букв длинным согнутым строем, черточки «t» опущены вниз.
«Я помню, как в последний раз, когда мы говорили друг с другом в Сан-Ремо, ты мне рассказывал о безмолвии пустыни, словно хотел подняться вверх по течению времени, до Мероэ[2], чтобы найти истину, а теперь я сама среди безмолвия и пустыни моря, и мне кажется, будто я тоже поднимаюсь по течению времени, чтобы найти смысл своей жизни там, в Ониче».
Писать значило грезить. Там, в Ониче, когда они до нее доберутся, все будет иначе, все будет легко. Там будут бескрайние травяные равнины, которые описывал Джеффри, огромные деревья и река, такая широкая, что ее можно принять за море, и горизонт, теряющийся в миражах воды и неба. Там будут пологие холмы, засаженные манговыми деревьями, и хижины из красной земли, крытые пальмовыми листьями. А над рекой — окруженный деревьями просторный белый дом. Деревянный, под железной крышей, с верандой и зарослями бамбука. И еще это странное название — «Ибузун». Джеффри объяснил, что на языке людей реки это значит «место, где спят».
Там-то они и заживут всей семьей с Джеффри. Это будет их дом, их родина. Когда она поделилась этим в Марселе со своей подругой Леоной, как откровением, ее удивил визгливый ответ: так ты туда едешь, бедняжка моя дорогая? в эту лачугу? May хотела было рассказать о траве, такой высокой, что теряешься в ней целиком, о реке, широкой и медлительной, по которой плавают пароходы компании «Юнайтед Африка». Рассказать о лесе, темном как ночь, населенном тысячами птиц. Но предпочла промолчать. Сказала только: да, в этот дом. Главное, утаила название, «Ибузун», потому что Леона его наверняка исковеркала бы, a May это было бы неприятно. Хуже того, Леона, быть может, рассмеялась бы.
Теперь оставалось только ждать в судовой столовой, с этими писавшимися словами. Каждую минуту они становились ближе к Ониче, к «Ибузуну». Финтан садился перед ней, опершись локтями о стол, и смотрел на нее. У него были очень черные, пронизывающие глаза, оттененные длинными и загнутыми, будто у девочки, ресницами, и красивые блестящие волосы, каштановые, как у May.
С самого раннего детства он слышал от нее чуть не каждый день все эти названия реки и ее островов, леса, травяных равнин, деревьев. Знал уже почти всё о манговых деревьях и о ямсе[3]еще до того, как попробовал. Знал о медленном движении пароходов, поднимавшихся по реке до Оничи, чтобы доставить товары на Пристань и отправиться обратно с грузом пальмового масла и бананов плантейн[4].
Финтан смотрел на May. Просил:
— Поговори со мной по-итальянски.
— А что ты хочешь услышать?
— Почитай стихи.
И она читала ему стихи Мандзони, Альфьери, «Антигону», «Марию Стюарт», отрывки, которые учила наизусть в школе Сан-Пьер д'Арена, в Генуе:
Incender lascia,
tu che perir non dei, da me quel rogo,
che coll'amato mio fratel mi accolga.
Fummo in duo corpi un'alma sola in vita,
sola una fiamma anco le morte nostre
spoglie consume, e in una polve unisca[5].
Финтан слушал музыку слов, от которой ему всегда немного хотелось плакать. Снаружи, на море, блестело солнце, на волны дул горячий ветер из Сахары, посыпал красным песком палубу, иллюминаторы. Финтан был не прочь, чтобы путешествие длилось вечно.
Однажды утром, незадолго до полудня, вдали появился берег Африки. Г-н Хейлингс зашел за May с Финтаном и отвел их на мостик, рядом с рубкой. Пассажиры готовились к обеду. May и Финтану есть уже не хотелось, они даже обуваться не стали, только бы увидеть поскорее. На горизонте, по левому борту, тянулась Африка — длинной серой полосой, очень плоской, чуть выше поверхности моря, но при этом необычайно четкой и вполне различимой. Они так давно не видели суши. Финтан счел, что это очень похоже на устье Жиронды.
Однако смотрел не отрываясь. Даже когда May ушла в столовую, присоединиться к чете Ботру. Появившаяся Африка была странной и далекой, казалась местом, которого никогда не достигнешь.
Теперь Финтан собирался следить за этой полоской земли каждое мгновение, с утра до вечера, и даже ночью. Она отползала назад, очень медленно, постоянно оставаясь все такой же, серой и четкой в блеске моря и неба. Это оттуда долетало горячее дыхание, засыпавшее песком иллюминаторы корабля. Это она изменила море. Теперь волны бежали к ней, чтобы умереть на пляжах. Зеленая вода двигалась медленнее, поблекла и помутнела, смешавшись с дождевой. Появились большие птицы. Подлетали к носу «Сурабаи» и, опустив голову, рассматривали людей. Г-н Хейлингс знал, как они называются, это были олуши и фрегаты. Однажды вечером прилетел даже неуклюжий пеликан, зацепившийся за тросы грузовой стрелы.
На заре, когда еще никто не встал, Финтан уже был на мостике, чтобы видеть Африку. Пролетали птицы, очень мелкие, поблескивающие словно жесть, метались по небу с пронзительными криками, и от этих земных криков сердце Финтана колотилось сильнее, словно от нетерпения, словно занимавшийся день обещал ему множество чудес, как зачин сказки.
Утром показались стайки дельфинов и летучих рыб, выпрыгивавших из волн перед форштевнем. Теперь вместе с песком прилетали и насекомые: какие-то плоские мухи, стрекозы и даже богомол, ухватившийся за выступающий край окна в столовой; Кристоф забавы ради заставлял его молиться.
Полоску земли палило солнце. Дыхание вечера вздувало большие серые облака. Небо подергивалось дымкой, закаты стали желтыми. В каюте делалось так жарко, что May спала голышом, закрывшись лишь белой простыней, сквозь которую просвечивало ее смуглое тело. Уже появились москиты и горький вкус хинина во рту. May каждый вечер долго натирала спину и ноги Финтана каламином[6]. В столовой от стола к столу порхали названия: Сен-Луи, Дакар. Еще Финтану нравилось слышать «Берберская коса» и «Горэ»[7], такое мягкое и при этом такое ужасное. Г-н Ботру рассказывал, что именно там содержали рабов перед отправкой в Америку, в Индийский океан. Сама Африка отзывалась эхом в этих именах, которые Финтан твердил шепотом, как молитву, словно, произнося, мог разгадать их секрет, саму причину движения корабля, что плыл по морю, оставляя расходящийся след за кормой.
* * *
А потом однажды на исходе этой бесконечной серой полосы появилась земля, настоящая земля, красно-охристая, с пеной на рифах и огромным бледным пятном реки, загрязнявшей море. Как раз в то утро обварился Кристоф, налаживая трубы с горячей водой для душа. Его крик раздался в рассветной пустоте коридора. Финтан спрыгнул с койки. В конце коридора слышался какой-то непонятный шум, беготня. May позвала Финтана, закрыла дверь. Но стоны Кристофа перекрывали и скрип остова, и гул машин.
Около полудня «Сурабая» пристала в Дакаре, и Кристофа выгрузили первым, чтобы доставить в больницу. У него было ошпарено полтела.
Шагая вместе с May по причалам, Финтан вздрагивал при каждом крике чайки. От едкого запаха пробирал кашель. Так вот что скрывалось в названии Дакар. Запах арахиса, пресного масла и терпкого дыма, пропитывающий всё: ветер, волосы, одежду. Даже солнце.
Финтан вдыхал запах. Тот входил в него, проникал в тело. Запах пыльной земли, запах синего-синего неба, лоснящихся пальм, белых домов. Запах женщин и детей в лохмотьях. Запах, владевший всем городом. Финтан всегда был здесь, Африка уже стала воспоминанием.
May возненавидела этот город с первого же мгновения. «Смотри, Финтан! Только посмотри на этих людей! Сплошь жандармы!» Она показывала на чиновников в накрахмаленных костюмах и пробковых шлемах, в самом деле похожих на жандармов. Их жилеты украшали цепочки золотых часов, как в прошлом веке. Встречались также европейские коммерсанты в коротких штанах, с плохо выбритыми щеками, с окурком в уголке рта. И настоящие сенегальские жандармы, которые надзирали, крепко упираясь в землю ногами, за чередой истекающих потом докеров. «А этот запах, этот арахис, так дерет горло, что невозможно дышать». Надо было поторапливаться, уйти подальше от причалов. May схватила Финтана за руку и потащила его к садам, преследуемая полчищем детей-попрошаек. Вопрошала Финтана взглядом. Ненавидит ли он тоже этот город? Но в этом запахе, в этом свете, в этих залитых потом лицах и детских криках была такая сила, накатывавшая как головокружение, как колокольный звон, что для чувств уже не оставалось места.
«Сурабая» была убежищем, островом. Там ждала укромность каюты, серая духота и тень, журчание воды в конце коридора, в душевой. Там не было окна. После всех этих дней в море Африка заставляла сердце биться сильнее.
На причалах Дакара были только бочки с маслом и запах до самого неба. May говорила, что ее тошнит. «Ах, ну почему так сильно пахнет?» С их судна выгружали товары, скрипела грузовая стрела, перекрикивались докеры. Иногда May все же выходила, укрываясь под голубым зонтиком. Солнце обжигало лица, обжигало дома, пыльные улицы. Г-н и г-жа Ботру собирались ехать на поезде в Сен-Луи. Дакар звучал гулом грузовиков и автомобилей, голосами детей, радиоприемников. Небо полнилось криками. И вездесущим запахом, подобным незримому облаку. Даже флаги, даже одежда, даже ладони были пропитаны им. Желтое небо, сомкнувшееся над большим городом, гнет зноя в конце дня. И вдруг, словно тонкая струйка фонтана, пронзительный голос муэдзина, который взлетает над железными крышами, призывая к молитве.
May больше не сиделось на корабле. Она решила поехать с четой Ботру в Сен-Луи. В гостиничном номере, думая, что Финтан играет в саду, May помылась. Стоя голышом в лохани с холодной водой на кроваво-красном плиточном полу, выжимала губку себе на голову. Ставни высоких окон пропускали серый свет, как когда-то в Санта-Анне. Беззвучно вошедший Финтан смотрел на May. Это был одновременно очень красивый и мучительный образ: худенькое бледное тело с заметно проступающими ребрами, плечи и ноги очень смуглые, грудь с сосками цвета сливы, и звук воды, стекавшей по женскому телу в полумраке комнаты, звук тихого дождя, и поднятые вверх руки, выжимающие губку над головой. Запах масла был повсюду, даже здесь, в этой комнате; им были пропитаны и тело, и волосы May, навсегда быть может.
Так вот, значит, что такое Африка — горячий и неугомонный город, желтое небо, где свет бьется, словно тайный пульс. Прежде чем May и Финтан уехали обратно в Дакар, Ботру пригласили их на Горэ, посетить форт. Катер скользил по рейду к темной линии острова. К проклятой крепости, где рабы ожидали путешествия в ад. В камерах посреди пола были канавки для стока мочи. На стенах кольца, к которым крепились цепи. Так вот, значит, что такое Африка — полумрак, отягченный болью, запах пота в глубине застенков, запах смерти. May почувствовала отвращение и стыд. Она не хотела оставаться на Горэ, хотела уехать как можно скорее в Дакар.
Вечером Финтан весь горел. Руки May гладили его по лицу, прохладные, легкие. «Выпей хинина, bellino, выпей». Солнце палило даже ночью, даже в каюте без иллюминатора. «Хочу повидать бабушку Аурелию… а когда мы вернемся во Францию?» Финтан немного бредил. В каюте все еще витал едкий запах арахиса и тень Горэ. И еще был гул — гул Африки. Вокруг ламп расхаживали насекомые. «А Кристоф умрет?»
Машины снова загудели, возобновилась протяжная качка и потрескивание остова всякий раз, когда форштевень рассекал волну. Была ночь, они плыли к другим портам: Фритауну, Монровии, Такоради, Котону. May чувствовала, как с движением корабля уходит жар, ускользает вдаль. Финтан неподвижно лежал на койке, слушал дыхание May, дыхание моря. Жжение, который он ощущал на дне глаз, в середине тела, было солнцем, висящим над островом Горэ средь желтого неба, проклятым солнцем закованных в цепи рабов, брошенных в застенки, битых надсмотрщиками с арахисовых плантаций. Корабль скользил, удалялся, шел на ту сторону заката.
На заре с передней палубы «Сурабаи» донесся странный, надоедливый звук. Финтан встал, чтобы лучше расслышать. Через приоткрытую дверь каюты из коридора, еще освещенного электрическими лампочками, долетал глухой, монотонный и неравномерный стук. Кто-то бил вдалеке по корпусу судна. Приложив руку к переборке, можно было ощутить вибрацию. Финтан поспешно оделся и отправился босиком искать источник звука.
На палубе уже были люди, англичане в белых льняных пиджаках, дамы в шляпах с вуалью. Над морем ярко сияло солнце. Финтан шел по палубе первого класса к носу корабля, откуда были видны люки. Вдруг, словно с балкона дома, Финтан увидел, откуда исходит звук: вся передняя, грузовая, палуба «Сурабаи» была занята сидевшими на корточках чернокожими, которые колотили молотками по люкам, корпусу и шпангоутам, сбивая ржавчину.
Над африканским берегом в песчаном ореоле поднималось солнце. Облепив палубу и остов корабля, словно тело гигантского животного, чернокожие стучали вразнобой небольшими заостренными молотками. Звук отдавался эхом по всему судну, разносился по морю и небу и, казалось, проникал даже в полоску суши на горизонте, будто резкая, тяжелая музыка, которая наполняет сердце, которую нельзя забыть.
К Финтану присоединилась May.
— Зачем они это делают? — спросил Финтан.
— Бедняки, — сказала May. Она объяснила, что чернокожие очищают судно от ржавчины, оплачивая этим свой проезд вместе с семьей до ближайшего порта.
Удары звучали в каком-то непонятном, хаотичном ритме; казалось, что это они теперь двигают «Сурабаю» по морю.
Они плыли к Такоради, Ломе, Котону, плыли к Конакри, Шербро, Лаванне, Эдине, Манне, Сину, Аккре, Бонни, Калабару… May и Финтан долгие часы проводили на палубе, глядя на бесконечный берег, на эту темную землю вдоль горизонта, где открывались устья неведомых рек, такие широкие, что пресную воду из них выносило до середины моря вместе с древесными стволами и плотами спутанной, словно клубки змей, травы, зародышами островов с пенной бахромой, а небо заполнялось тяжелыми птицами, которые летели над кормой корабля, наклоняя головы и обшаривая острым взглядом судно и его странных пассажиров, вторгшихся в их вотчину.
Чернокожие на передней палубе продолжали стучать. Свет слепил глаза. Люди обливались потом. В четыре часа по сигналу колокола они прекратили стук. Голландские матросы спустились на грузовую палубу, чтобы собрать молоточки и раздать еду. Палуба пестрела навесами, импровизированными укрытиями от солнца. Несмотря на запрет, женщины разжигали огонь в жаровнях. Были тут фульбе, уолоф, мандинго, узнаваемые по длинным белым одеяниям, по голубым туникам, коротким штанам, расшитым жемчугом. Люди устраивались вокруг жестяных чайников с носиком как клюв ибиса. Теперь, когда стук молотков прекратился, Финтан смог расслышать голоса, детский смех. Ветер доносил запах пищи, дым сигарет. С прогулочной палубы первого класса английские офицеры, колониальные администраторы в светлых костюмах, дамы в шляпах с вуалью рассеянно смотрели на толпу, сгрудившуюся на грузовой палубе, на разноцветное тряпье, колыхавшееся на солнце. Говорили о другом. Об этом они уже не думали. Даже May после первых дней перестала слышать стук молотков по остову корабля. Но Финтан, подскакивавший каждое утро, когда это начиналось, не мог отвести взгляд от чернокожих, которые жили на грузовой палубе, на носу корабля. С рассвета бежал босиком к леерному ограждению и, упершись ногами в переборку, перегибался через планширь, чтобы лучше видеть. С первых же ударов по корпусу он чувствовал, как его сердце бьется быстрее, словно это была музыка. Люди поднимали молотки один за другим и били, без крика, без песни, и им отвечали удары, доносившиеся с противоположного конца корабля и еще откуда-то, и скоро весь корпус вибрировал и дрожал, словно живое существо.
И было тяжелое-тяжелое море, и грязь в устьях рек, мутившая глубокую синеву, и берег Африки, порой такой близкий, что удавалось разглядеть белые дома среди деревьев и расслышать рокот на рифах. Г-н Хейлингс показывал May и Финтану реку Гамбия, Формозские острова, берег Сьерра-Леоне, где потерпело крушение множество кораблей. Показывал берег племени кру и говорил: «У Манны, на Гран-Бассаме, на мысе Пальмас нет маяков, вот кру и разводят костры на пляжах, словно это вход в гавань Монровии или маяк на полуострове Сьерра-Леоне, и корабли натыкаются на берег. Нарочно устраивают кораблекрушения, а потом грабят».
Финтан неотрывно смотрел на людей, сидевших на корточках и колотивших по корпусу корабля молотками, словно это была музыка, какой-то тайный язык, словно они рассказывали историю кораблекрушений на берегу кру. Однажды вечером, ничего не сказав May, он перелез через поручни и спустился по ступенькам на грузовую палубу. Пробрался меж тюков к большим люкам, где обитали чернокожие. Был закат, судно шло по грязному морю к какому-то большому порту — Конакри, Фритауну или Монровии, быть может. Раскаленная солнцем палуба все еще обжигала. Пахло отработанной смазкой, маслом, чувствовался едкий запах пота. Пристроившись у ржавых шпангоутов, женщины укачивали своих маленьких детей. Совершенно голые мальчишки играли с бутылками и консервными банками. Было много усталости. Люди лежали на тряпье, спали или смотрели в небо, ничего не говоря. Всё было очень тихим и очень медленным, море сглаживало длинные волны из океанских далей, безразлично проскальзывавшие под затылком корабля к подножию мира.
Никто не говорил, только впереди слышался одинокий голос, который что-то тихонько пел, и это пение сливалось с медленным подъемом волн и дыханием машин. Всего лишь чей-то голос со своими «а-а» и «эйя-о», не то чтобы печальный, не то чтобы жалобный, просто легкий голос человека, привалившегося спиной к тюку, одетого в грязные лохмотья, с глубокими шрамами на лбу и щеках.
Нос «Сурабаи» поднимался на волнах, временами взбивая над палубой фонтанчик брызг, сквозь который просвечивала радуга. Обожженных солнцем людей накрывало холодным облаком. Финтан сел на палубу, чтобы послушать песню человека в лохмотьях. Робко подошли дети. Никто не говорил. Небо пожелтело. Потом настала ночь, а человек продолжал петь.
В конце концов Финтана заметил голландский матрос и спустился за ним. М-р Хейлингс был недоволен: «На грузовую палубу ходить запрещено, ты это знал!» May была в слезах. Она уже чего только не передумала, всякие ужасы: что его смыло волной, что он утонул, высматривала его в безжалостной струе за кормой, хотела, чтобы остановили корабль! Прижимала Финтана к себе, не в силах еще что-то сказать. Он в первый раз увидел ее плачущей и тоже плакал. «Я больше не буду, May, не пойду больше на палубу».
Потом, через некоторое время, спросил: «Слушай, May, а почему ты вышла за англичанина?» Он сказал это с такой серьезностью, что она засмеялась. Сжала его в объятиях, так крепко, что его ноги оторвались от палубы, и закружилась с ним, словно танцевала вальс. Такое не забыть, никогда. Сумерки на носу корабля, медленная песня человека в лохмотьях и May, что прижимала Финтана к себе, танцуя с ним на палубе до головокружения.
* * *
Они плыли к другим портам, другим устьям. Манна, Сетта-Крус, Табу, Сассандра, невидимые средь темных пальм, острова, что появлялись и исчезали, реки с илистыми водами, несущие к морю стволы деревьев, словно мачты, сорванные при кораблекрушении. Бандама, Комое, лагуны, огромные песчаные пляжи. May говорила с чиновником английской колониальной администрации по имени Джеральд Симпсон.
Он тоже плыл в Оничу, направлялся к новому месту службы. Его должность называлась District Officer, D.O.[8]«Я слышал о вашем муже», — сказал он May, ничего больше не добавив. Это был высокий худой человек с подкрученными кверху усами. На его горбатом носу красовались маленькие очки в стальной оправе, а светлые волосы были очень коротко острижены. Разговаривал он тихо, почти шепотом, едва шевеля тонкими губами, словно с презрением. Называл все порты и мысы, бросая взгляд на далекий берег. Говорил о кру, слегка повернув туловище к носу корабля и поблескивая оправой очков. Финтан его сразу же возненавидел.
«Эти люди… Все время разъезжают из города в город, способны продать что угодно».
И неопределенно кивал на человека, который пел вчера вечером в ритме волн.
Еще один человек заговаривал с May, тоже англичанин, а может, и бельгиец, с забавной фамилией Флоризель. Очень большой и толстый, краснолицый, вечно мокрый от пота. Он беспрестанно пил темное пиво и говорил громким голосом со смешным акцентом. Когда May и Финтан оказывались рядом, рассказывал им жуткие истории об Африке, о похищенных, изрубленных в мелкие кусочки и проданных на рынке детях, о веревках, натянутых ночью поперек дороги, чтобы выбивать из седла велосипедистов и тоже пускать на бифштексы. Историю о пакете, предназначенном одному богатому торговцу из Абиджана, в котором на таможне нашли разрубленное на части и завернутое в крафтовскую бумагу тело маленькой девочки, ручки, ножки и голову. Он громогласно рассказывал все это и сам шумно хохотал, один. May брала Финтана за руку и уводила подальше. Ее голос дрожал от гнева: «Он лжец, не верь этим россказням». Флоризель разъезжал по Африке, продавая швейцарские часы. Напыщенно заявлял: «Африка — важная дама, она мне дала всё». И с презрением смотрел на английских офицеров, таких бледных и затянутых в мундиры опереточных завоевателей.
Они плыли к лагунам, к мысу Пальмас, к Кавалли, Гран-Бассаму, Труа-Пуэну. Из темной земли выходили облака, отягченные песком и насекомыми. Как-то утром г-н Хейлингс принес Финтану на большом листе бумаги насекомое-веточку, неподвижное и невероятное.
На рассвете «Сурабая» вошла в бухту Такоради.
Двуколка двигалась по дороге прямо к морю. May сидела довольно прямо, укрывшись под соломенной шляпой, одетая в тонкое платье, на ногах — белые теннисные туфли. Финтан любовался ее загорелым профилем, блестящими ногами цвета бронзы. На передке двуколки помещался кучер, правя запаленной клячей. Время от времени он оборачивался, чтобы взглянуть на May и Финтана. Это был чернокожий великан-ганец с великолепным именем — Яо. Англичанин Симпсон собирался оспорить на пиджине[9]цену поездки. «Понимаете, с этими людьми…» May не захотела, чтобы он их сопровождал. Ей хотелось остаться одной, с Финтаном. Они впервые въезжали в Африку.
Двуколка медленно двигалась по очень узкой дороге, вздымая за собой облако красной пыли. По обе стороны простирались огромные плантации кокосовых пальм, из хижин выходили дети.
Потом послышался шум. Финтан уловил его первым, сквозь топот лошадиных копыт и железный скрип двуколки. Шум был мягкий и мощный, как ветер в деревьях.
«Слышишь? Это море».
May попыталась рассмотреть его сквозь стволы пальм. И вдруг они приехали. Перед ними открылся пляж, ослепительно-белый, с чередой длинных волн, падающих одна за другой в ковер из пены.
Яо остановил двуколку под пальмами, привязал лошадь. Финтан уже бежал по пляжу, таща May за руку. Их овевал обжигающий ветер, вздувая просторное платье May, грозя сорвать шляпу. Она заливисто смеялась.
Они вместе бежали к морю, даже не разуваясь, пока пенная вода не залила им ступни и в одно мгновение вымочила их с ног до головы. Финтан вернулся назад, чтобы раздеться. Положил сверху ветку, чтобы одежду не унесло ветром. May осталась в платье. Только сняла свои тенниски и бросила на сухой песок. Волны накатывали из открытого моря, скользили, ворча и шурша по песку пляжа, и обрушивали на берег свою грохочущую воду. А потом отступали, засасывая ноги. May кричала: «Осторожно! Дай мне руку!» И они вместе падали в новую волну. Белое платье May липло к телу. Соломенную шляпу она держала в руке, словно выловила ее из моря. Никогда она не испытывала такого упоения, такой свободы.
На западе пляж был огромным и пустым, с длинной линией пальм до самого мыса. С другой стороны виднелись вытащенные на берег пироги рыбаков, похожие на стволы, поваленные бурей. Вдалеке по пляжу бегали дети, пронзая криками гул моря.
Яо ждал, покуривая в тени кокосовых пальм, рядом с двуколкой. Когда May села на песок, чтобы высушить платье и шляпу, он подошел. Его лицо выражало некоторое неодобрение. Он показал на место, где Финтан и May только что купались, и сказал на пиджине: «Здесь английская дама умерла в прошлом году. Утонула».
May разъяснила сказанное Финтану. У нее был испуганный вид. Финтан посмотрел на море, такое красивое, искрящееся, на косые волны, скользившие по зеркалу песка. Как тут можно умереть? Именно это хотел сказать его взгляд. Именно это думала May.
Все-таки они решили еще побыть на пляже. Большой Яо вернулся на прежнее место в тени пальм и опять закурил. Больше они ничего не слышали, кроме гула волн, обтачивающих рифы, шипения воды на песке. Обжигающий ветер колыхал пальмы. Небо было густого синего цвета, такого резкого, что от него кружилась голова.
В какой-то момент поперек волн пролетели птицы, почти касаясь пены. «Смотри! — сказала May. — Это пеликаны». Теперь что-то внушающее ужас, смертельно опасное чудилось им в этом пляже. Высыхая, шляпа May становилась похожа на обломок кораблекрушения.
May встала. От соленой воды ее платье сделалось жестким, от солнца саднило лица. Финтан оделся. Хотелось пить. Яо вскрыл им кокосовый орех на остром камне. May попила первой. Вытерла губы рукой и передала орех Финтану. Жидкость оказалась кислой. Потом Яо отковырял куски пропитанной кокосовым молоком мякоти и стал их посасывать. Его лицо блестело в тени, как черный металл.
May сказала: «Пора возвращаться на корабль». Ее знобило на горячем ветру.
Когда они вернулись на «Сурабаю», May вся горела. Настала ночь, а она все стучала зубами на своей койке. Судового врача на борту не оказалось.
«Что со мной, Финтан? Мне так холодно, и сил нет».
Во рту был вкус хинина. Ночью она вставала несколько раз, пыталась вызвать рвоту. Финтан сидел на краю койки, держал ее за руку. «Всё пройдет, вот увидишь, это пустяки». Смотрел на нее в сером свете из коридора. Слышал, как со скрипом трутся кранцы о причал, стонут швартовы. В каюте было жарко и душно, донимала мошкара. Снаружи, на палубе, видны были грозовые всполохи, облака беззвучно сталкивались меж собой. May в конце концов заснула, но Финтану не спалось. Он чувствовал усталость, одиночество. Солнце все еще горело в ночи на его лице, на плечах. Облокотившись о планширь, он пытался разглядеть за молом темную линию, где разбивались волны.
«Когда же мы приплывем?» May не знала. Вчера, позавчера она спрашивала у м-ра Хейлингса. Тот говорил о днях, неделях. О выгрузке товаров, о других портах, о других днях ожидания. Финтан почувствовал растущее нетерпение. Он уже хотел доплыть туда, в этот порт в конце путешествия, в конце африканского берега. Хотел сойти на сушу, углубиться за темную береговую линию, пересечь реки и леса до Оничи. Магическое имя. Магнетическое имя. Ему невозможно сопротивляться.
May говорила: «Когда будем в Ониче…» Очень красивое имя и очень таинственное, как лес, как излучина реки. У бабушки Аурелии в Марселе, над ее пухлой кроватью висела картина — поляна в лесу с отдыхающим стадом оленей. Всякий раз, когда May говорила об Ониче, Финтан думал, что там всё должно быть так же, как на той поляне, с зеленым светом, который пробивается сквозь листву больших деревьев.
«Он там будет, когда приплывем?»
Финтан никогда не называл Джеффри иначе. Не мог произнести слово «отец». Сама May называла Джеффри то по имени, то по фамилии — Аллен. Это было так давно. Может, она его уже и не узнает.
Теперь Финтан смотрел, как она спит в полутьме. После жара ее лицо выглядело совсем помятым, как у ребенка. Намокшие от пота волосы разметались, лежали крупными темными кольцами.
И незадолго до рассвета началось очень плавное, очень медленное движение. Финтан не сразу сообразил, что «Сурабая» отплывает. Судно скользило вдоль причалов, шло к выходу из гавани, к Кейп-Косту, Аккре, Кете, Ломе, Пти-Попо. Они плыли к устью большой реки Вольты, к Котону, к другим устьям, изливавшим грязь в океан, к устью реки Нигер.
Было уже утро. Корпус «Сурабаи» вибрировал от толчков шатунов, горячий ветер отгонял дым на корму, у Финтана воспалились глаза от бессонницы. На палубе, перегнувшись через планширь, он пытался разглядеть пепельно-серое море и убегавший назад черный берег в облаках крикливых птиц. Впереди, на грузовой палубе, кру, га, йоруба, ибо, дуала еще лежали, завернувшись в одеяла и положив головы на свои узлы. Женщины уже проснулись и, сидя на корточках, кормили грудных младенцев. Слышалось детское хныканье. Еще одно мгновение — и мужчины возьмут свои остроконечные молоточки, и вечно ржавые железные шпангоуты и крышки люков отзовутся гулом, словно корабль — гигантский барабан, гигантское тело, трепещущее от беспорядочных ударов своего многочастного сердца. И May повернется на койке, мокрой от пота, вздохнет, быть может, и позовет Финтана, чтобы он ей дал стакан воды из графина, стоящего на столике красного дерева. Все тянулось так долго, так медленно по колее бесконечного моря, такого разного и при этом одного и того же.
В Котону May и Финтан прошлись по длинной дамбе, разрезавшей волны. В порту стояло много судов под разгрузкой. А дальше — лодки рыбаков, окруженные пеликанами.
May надела легкое платье, то самое, в котором купалась в Такоради. На рынке в Ломе она купила себе новую соломенную шляпу. О пробковом шлеме и слышать не хотела. Говорила: «Пускай такое жандармы носят». Финтан надевать шляпу отказался. Его прямые каштановые волосы, ровно подстриженные на лбу, сами казались шапкой. После купания в Такоради он уже не слишком хотел сходить на землю. Оставался на палубе с помощником капитана Хейлингсом, который наблюдал за разгрузкой товаров.
Небо было низким, молочно-серым. С первых же часов дня начиналась одуряющая жара. На причалах докеры громоздили выгруженные ящики и готовили к погрузке кипы хлопка, мешки с арахисом. Грузовые стрелы поднимали полные товаров сетки. На грузовой палубе уже никого не было. На берег сошли и мужчины, и женщины со своими младенцами, примотанными к телу покрывалами, с узлами на голове. Стояла странная тишина, остов и корпус корабля перестали резонировать, машины остановились. Слышалось только непрерывное гудение генератора, двигавшего грузовые стрелы. Через широко открытые люки стал виден трюм, вздымающаяся пыль, освещенная электрическими лампочками.
— May, ты куда?
— Скоро вернусь, любовь моя.
Финтан, томимый дурным предчувствием, смотрел, как она спускается по наружному трапу, а вслед за нею гнусный Джеральд Симпсон.
— Идем! Прогуляемся по дамбе, посмотрим город.
Финтан не хотел. У него сжималось горло, он сам не понимал почему. Быть может, потому, что однажды так оно и случится, придется спуститься по трапу, войти в город, а там будет ждать тот человек и скажет: «Я Джеффри Аллен, я твой отец. Пойдем со мной в Оничу». А еще, когда он смотрел на светлый силуэт May, ее белое платье надувалось от ветра, как парус. Подав руку англичанину, она слушала его разглагольствования об Африке, о чернокожих, о джунглях. Это было невыносимо. Тогда Финтан закрылся в каюте без иллюминатора, зажег ночник и начал писать историю в тонкой тетрадке для рисования жирным карандашом. Сначала вывел заглавие печатными буквами: ДОЛГОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ.
Потом приступил к самой истории: ЭСТЕР. ЭСТЕР ПРИПЛЫЛА В АФРИКУ В 1948 ГОДУ. ОНА СПРЫГИВАЕТ НА ПРИЧАЛ И ИДЕТ В ЛЕС.
Это было хорошо — писать историю, закрывшись в каюте, среди полной тишины, при свете ночника, чувствуя солнечный жар, исходящий от неподвижного корпуса корабля.
КОРАБЛЬ НАЗЫВАЕТСЯ НИГЕР. ОН ПОДНИМАЕТСЯ ПО РЕКЕ МНОГО ДНЕЙ.
Финтан чувствовал жжение солнца на своем лбу, как когда-то давно, в Сен-Мартене. Боль в точке между глаз. Бабушка Аурелия говорила, что там третий глаз, чтобы читать будущее. Всё это было таким далеким, таким давним. Словно никогда и не существовало. Эстер идет через лес, полный опасностей, ее подстерегают леопарды и крокодилы. ОНА ПРИХОДИТ В ОНИЧУ. ТАМ УЖЕ ГОТОВ БОЛЬШОЙ ДОМ, С ОБЕДОМ И ГАМАКОМ. ЭСТЕР ЗАЖИГАЕТ ОГОНЬ, ЧТОБЫ ПРОГНАТЬ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ. Время было ожогом, который двигался по лбу Финтана, как когда-то летнее солнце, поднимаясь высоко-высоко над долиной Стуры. У времени был горький вкус хинина, едкий запах арахиса. Время было холодным и сырым, как застенки каторжников на острове Горэ. ЭСТЕР СМОТРИТ НА ГРОЗЫ НАД ЛЕСОМ. КАКОЙ-ТО НЕГР ПРИНЕС КОШКУ. I AM HUNGRY[10], ГОВОРИТ ЭСТЕР. ТОГДА ВОТ ТЕБЕ КОШКА. ЧТОБЫ ЕСТЬ? НЕТ, ДЛЯ ДРУЖБЫ. Пришедшая ночь остудила солнечный ожог на лбу Финтана. Он услышал голос May в коридоре, резкий выговор Джеральда Симпсона. Снаружи было прохладно. Электрические вспышки беззвучно чертили зигзаги по небу.
На палубе первого класса стоял м-р Хейлингс, голый по пояс, в шортах цвета хаки. Курил, глядя на работу грузовых стрел.
— Что ты тут делаешь, Junge?[11]Маму потерял?
Он схватил мальчика за голову. Мощные руки стиснули Финтану виски и тихонько приподняли его, так что ноги оторвались от палубы. Увидев это, May вскрикнула:
— Нет! Вы же мне малыша покалечите!
Помощник капитана засмеялся и стал раскачивать Финтана, держа за голову.
— Это им только на пользу, мадам, растут лучше!
Финтан вывернулся. С тех пор, завидев м-ра Хейлингса, оставался на расстоянии.
— Смотри, вон там канал Порто-Ново. В первый раз я им проходил совсем молодой. Мы тогда крушение потерпели. — М-р Хейлингс показывал на горизонт, на острова, затерянные в ночи. — Наш капитан выпил, понимаешь, и посадил судно на песчаную отмель, поперек, из-за отлива. Наша посудина перегородила канал, и никто больше не мог пройти в Порто-Ново! Вот была потеха!
В тот вечер на «Сурабае» был большой праздник. Отмечали день рождения Розалинды, жены одного английского офицера. Капитан всё подготовил. May была очень возбуждена. «Представляешь, Финтан, танцы! В салоне первого класса будет музыка, все могут прийти». Ее глаза блестели. У нее был вид школьницы. Она долго подбирала платье, жакет, туфли. Напудрилась, накрасила губы, долго расчесывала свои красивые волосы.
После шести часов стемнело. Голландские матросы развесили гирлянды лампочек. «Сурабая» стала похожа на большой торт. Ужина в этот вечер не было. В большом красном салоне первого класса кресла отодвинули к стенам, длинный стол накрыли белыми скатертями. На стол поставили букеты красных цветов, корзины с фруктами, бутылки, подносы с закусками, украсили салон бумажными гирляндами, а в углу гудел, как самолет, большой вентилятор.
Финтан остался в каюте, сидел на койке со своей тетрадкой при свете ночника.
— Что ты там делаешь? — спросила May.
Она подошла, чтобы прочитать написанное, но Финтан закрыл тетрадку.
— Так, ничего, уроки.
Теперь боль во лбу утихла. Воздух был тих и легок. Волны поднимали и опускали судно у пирса. Африка была так далеко. Затерялась где-то в ночи, за пирсом, среди всех этих фарватеров и островов, затонула в начавшемся приливе. Вокруг корабля тихо струилась речная вода. За May зашел г-н Хейлингс. Он был в красивой белой форме с галунами и в фуражке, слишком маленькой для его великанской головы.
«Видишь, Junge, — он всегда называл Финтана так, на своем языке, — мы уже в объятиях великой реки Нигер, это ее вода тут течет. Воды в реке Нигер столько, что она опресняет море, а когда далеко-далеко, в пустыне рядом с Гао, идет дождь, море здесь становится красным, а на пляжи выбрасывает стволы деревьев и даже утонувших животных».
Финтан смотрел на черную воду вокруг «Сурабаи», словно и в самом деле видел проплывающие туши.
Когда начался праздник, May увлекла Финтана в большой салон первого класса, залитый светом гирлянд и ламп. На столах стояли букеты, с железных потолочных балок свисали фрукты. Английские офицеры в белом окружали голландского капитана, толстого бородача с багровым лицом. Несмотря на вентилятор, крутившийся в полную мощь, было очень жарко, наверняка из-за всех этих электрических лампочек. Лица лоснились от пота. На женщинах были легкие платья с декольте, они обмахивались испанскими веерами, купленными в Дакаре, или меню.
Возле украшенного цветами стола стоял полковник Меткаф со своей женой Розалиндой и почетные гости, неестественно прямые в своих торжественных одеяниях. Голландские стюарды подавали шампанское, фруктовые соки. May отвела Финтана к буфету. Казалась перевозбужденной, почти встревоженной.
— Идем, дорогой, поешь.
— Я не голоден, May.
— Нет, ты непременно должен что-нибудь попробовать.
Салон наполняла музыка. На внушительных размеров проигрывателе крутили джазовые пластинки, разносился хриплыми раскатами голос Билли Холидей, поющей Sophisticated Lady.
Англичане словно выстроили бастион вокруг четы Меткаф. May протиснулась к буфету, таща Финтана за руку. Выглядела совсем девочкой. Мужчины поглядывали на нее. Джеральд Симпсон что-то шептал ей на ухо. Она смеялась. Она уже выпила несколько бокалов шампанского. Финтану было стыдно.
May сунула ему картонную тарелку со странным, бледно-зеленым плодом, разрезанным пополам вокруг большой, непристойного вида косточки:
— Попробуй, милый. Что это такое, я тебе потом скажу. Попробуй, сам увидишь, как вкусно.
Ее глаза блестели. Красивые волосы были собраны в узел с легкомысленными прядями на затылке, в ушах краснели сережки. У обнаженных плеч был оттенок пряника.
— Вот увидите, Онича — маленький спокойный городок, довольно приятный. Я там ненадолго останавливался во время войны. У меня там хороший друг, доктор Чэрон. Ваш муж не упоминал о нем? — Ужасный Симпсон разглагольствовал, держа бокал шампанского возле тонкого носа, словно нюхал пузырьки.
— Ах, Нигер, величайшая река в мире! — воскликнул Флоризель, с лицом краснее жгучего перца.
— Простите, а разве не Амазонка? — М-р Симпсон полуобернулся к бельгийцу с саркастическим видом.
— Я хочу сказать, величайшая в Африке, — поправился Флоризель. И пошел дальше, не слушая Симпсона, проскрипевшего:
— Опять промашка, это Нил.
Какой-то английский офицер жестикулировал:
— …охотился на горилл, на холмах Обана, рядом с германским Камеруном. У меня дома, в Обуду, целая коллекция черепов…
Говорили по-английски, по-голландски, по-французски. Гомон то усиливался, то затухал, то снова набирал силу.
Кончиком ложечки Финтан с отвращением отковырнул кусочек бледного фрукта и проглотил, еле сдерживая тошноту.
— Попробуй, милый, вот увидишь, как вкусно.
Английские офицеры толпились вокруг стола, ели салат, закуски, пили шампанское. Потные женщины обмахивались. Мотор вентилятора гудел как самолет, из проигрывателя неслась музыка, нью-орлеанский джаз. Всё это временами перекрывал голос м-ра Хейлингса, хохотавшего как людоед. Потом в другом конце салона кто-то заиграл на пианино. Итальянец танцевал со своей медсестрой. М-р Симпсон взял May за руку, он был немного пьян. Своим тонким голосом, почти без акцента, рассказывал что-то смешное. Подошли другие англичане. Стали забавляться, передразнивая голоса чернокожих, шутили на пиджине. М-р Симпсон показал на пианино:
— Big black fellow box spose white man fight him, hi cry too mus!
У Финтана на языке все еще был пресный вкус зеленого фрукта. Салон пропах некрепким табаком. May смеялась, она опьянела. Ее глаза блестели, голые плечи тоже блестели в свете гирлянд. М-р Симпсон держал ее за талию. Он подцепил красный цветок со стола и сделал вид, будто преподносит его May:
— Spose Missus catch di grass, hi die.
Взрывы смеха разносились странным эхом, похожим на лай. Теперь все обступили ужасного м-ра Симпсона. Даже супруги Меткаф присоединились к кружку, чтобы послушать шутки на пиджине. Англичанин продемонстрировал яйцо, взятое со стола в буфете.
— Pickaninny stop along him fellow!
Другие кричали:
— Maïwot! Maïwot!..
Финтан выскользнул наружу. Ему было стыдно. Хотелось забрать May с собой на палубу. Вдруг он почувствовал движение. Едва различимое, легкое покачивание, приглушенную вибрацию машин, трепет воды, обтекавшей корпус. Ночь снаружи была черна, гирлянды лампочек, развешанных на грузовых стрелах, сверкали как звезды.
На носу суетились голландские матросы, отдавая швартовы. На мостике стоял помощник капитана, выделяясь в темноте своим белым мундиром.
Финтан добежал до самого края, чтобы взглянуть на нос корабля. Грузовая палуба медленно поднималась на волнах. Мимо проплывали огни бакенов, зеленый по левому борту, красный по правому, вспыхивая каждые пять секунд, и уже дул морской ветер, сталкивая меж собой гирлянды лампочек, неся прохладу, такую мягкую и мощную, что от нее колотилось сердце. В ночи еще слышался шум праздника, бренчанье пианино, визгливые голоса женщин, взрывы смеха, аплодисменты. Но все это было далеко, уносимое ветром, волнами, и «Сурабая» двигалась вперед, покидая сушу, направляясь к новым гаваням, к другим речным устьям. К Порт-Харкорту, Калабару, Виктории.
Перегнувшись через планширь, Финтан заметил огни Котону, уже нереальные, тонущие за горизонтом. Проплывали невидимые острова, море устрашающе рокотало на рифах. Форштевень медленно поднимался по ходу волн.
И тут на грузовой палубе, темной из-за слепивших глаза фонарей, Финтан обнаружил чернокожих, расположившихся для поездки. Пока белые веселились на празднике в салоне первого класса, они тихо поднялись на борт, мужчины, женщины с детьми, неся свои узлы на голове, один за другим по доске, служившей им трапом. Под присмотром старшего матроса разместились на палубе, между ржавыми контейнерами, у бортов, и ждали часа отправления, стараясь не шуметь. Быть может, какой-нибудь ребенок заплакал или же старик в лохмотьях, с худым лицом, монотонно тянул свой речитатив, свою молитву. Но музыка из салона заглушила их голоса; может, они слышали, как насмехался м-р Симпсон, передразнивая их язык: «Pickaninny stop along him fellow!», и как англичане кричали: «Maïwot! Maïwot!»
Финтан почувствовал от этого такой гнев и такой стыд, что захотел уйти, вернуться в салон первого класса. Ему казалось, что каждый чернокожий смотрит на него из темноты блестящим, полным упрека взглядом. Но мысль вернуться в большой зал, полный шума и запаха табака, была ему нестерпима.
Тогда Финтан спустился в каюту, зажег ночник и открыл тонкую школьную тетрадку, на которой большими черными буквами было выведено: ДОЛГОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ. И стал писать, думая о ночи, пока «Сурабая», вся обвешанная лампочками, как рождественская елка, похожая на огромного стального кашалота, скользила под музыку в сторону открытого моря, медленно вздымая свой форштевень и унося к заливу Биафра уже заснувших чернокожих пассажиров.
* * *