ОРДЕН СВЯТОГО ПОНЕДЕЛЬНИКА 4 страница

Курить в машинном зале было нельзя, и он жевал спичку.

— Сколько раз в этом квартале тебя гоняли на рыбозавод? — сказал Корнеев грубо. — Ты ивасям головы отрываешь, а я фазовую развертку классического перехода «мертвый — живой» досчитать не могу.

Я непроизвольно понюхал руки. Они источали неистребимый запах селедочных голов.

— Действительно, — сказал я, — есть же целый институт промышленного чародейства и толкования открытий. У них что, работы нет?..

Маги задумчиво посмотрели на меня. Витька перестал чесать спину.

— Вот, — лаконично изрек Роман и снова водрузил щеки на кулаки.

— Видишь ли, Саша, — сказал Эдик, — я знаю, что ребята из НИИПРОЧТО три года назад завершили работу над проектом полностью автономных рогов изобилия.

Я ошеломленно открыл рот.

— Но почему…

— По определению, — грубо оборвал меня Витька. — Маги, может, распишем горизонтальные связи? По Пересу де Лега, например.

— О горизонтальных связях разговор особый, — сказал Роман, вставая. — Там нас ждут куда большие сложности и неприятности, чем нам хочется. Понимаешь, на мой взгляд, любая несанкционированная связь в иерархии — признак появления Левиафана…

Корнеев хмыкнул.

— Витька, — сказал я обиженно, — лучше не груби. Я тебе еще твой кефир припомню. И посторонний стол в машинном зале. Наверняка твоя работа, лучший трансгрессор Соловца.

Роман выудил из кармана умклайдет, поставил на ладонь, качнул. Белый мыш, аккуратно возвращаемый им на стол каждое утро, обеспокоенно забегал по зеленому сукну. Все как зачарованные не отрывали от него взгляда. Только Витька что-то буркнул и уперся ясным взором в окно.

— Нет, Саша, — сказал Роман, — не вали на Витьку. Стол — это моя работа. Просто первый темпоральный опыт не прошел без эксцессов. По нашему запросу in futura должен был прилететь только мыш — и к нам в лабораторию. Знакомься, Саша, это белый мыш, и он еще не родился. Он из ближайшего будущего. Месяца так три-четыре — по крайней мере, я на это рассчитываю… А стол… Ну, у меня пока есть такой же, так что пускай этот постоит у тебя, пока я свой не отправил.

— Интересно, — сказал Эдик. — Роман, а ведь теперь тебе придется отправить стол в прошлое.

— Вот уж да, — сказал Роман задумчиво и протянул мышу палец.

Мыш активно принялся его обнюхивать.

— Ребята! — возопил я. — Я слишком много времени провел около электронно-вычислительных машин и на рыбозаводе и отупел. Мне казалось, что мы долбим романову теорию фантастической общности, то бишь проблему Ауэрса. Или нет? Мы строим машину времени? Отправляем мышей в прошлое?

— Рекший это воспарил в небо… — загадочно произнес Эдик, перебираясь на подоконник. — Если совсем точно — мы их вынимаем из будущего.

Витька легким пассом создал коробку с монпансье, отсыпал пригоршню и бросил за щеку. Остальное поставил на стол. Белый мыш оторвался от пальца Романа, подскочил к коробке, вбросил передние лапки на край и схватил зубами конфету.

— Все проблемы Ауэрса — твои, Александр Иванович, — сказал Роман, — крушить их не перекрушить… Ну а машина времени — всего лишь один из инструментов, а не проблема. Этакий лабораторный автоклав, где варится экстракт темпоры. Так что давай взглянем на проблему с другой стороны. Смотри, что получается, Саша…

И я посмотрел.

Практика создания големов восходила к древнейшим доатлантическим временам.

Еще жители Лемурии начертанием магического слова оживляли вырубленных из скал каменных колоссов. Лемуры не переносили открытого водного пространства и не знали мореходства. Поэтому, чтобы добраться до соседнего материка Гондвана, они в течение нескольких тысяч лет складывали при помощи каменных големов грандиозный мост через океан. Големы, совершенно не нуждающиеся в воздухе, свободно перемещались под водой и возводили удивительное сооружение. Работа была практически завершена, но слишком большое количество магических знаков, начертанных на скальных породах, привело к фактическому оживлению целого участка земной коры, а может даже, и верхних слоев мантии. Движение коры вызвало грандиозный тектонический процесс. Лемурия погибла. А сами лемуры покинули Землю на вакуумных шарах, двигающихся по принципу инерциоида Толкунова. (Много тысяч лет спустя такие аппараты были описаны Сирано де Бержераком.)

Более простой технологией для кратковременного оживления каменных и деревянных големов пользовались древние египтяне (сфинксы), эллины (скульптуры богов-олимпийцев), язычники всех мастей (идолы, масленицы, болваны, Дагда и дагдиды), вудуисты и прочие. Первого долгоживущего голема в Европе сотворил Лев Бен Бецалель и долгое время держал это искусство в тайне. Голем Бецалеля был глиняным и многофункциональным. В XX веке в связи с развитием машиностроения, а затем и кибернетики, тема големов зачахла. Хотя во время Второй мировой войны барон фон Зеботтендорф проводил опыты по големизации богов арийского пантеона и пытался сформировать дивизию искусственных валькирий для нужд Третьего Рейха.

По идее, голем суть овеществленный приказ, овеществленная информация, а посему он относится к епархии теории информации в целом и кибернетики — в частности. Поэтому големов вполне можно именовать кибернетическими роботами. Но два французских ученых — Андрэ ля Зарча и Пьер ле Лик — опубликовали труд, резко и принципиально расширяющий классификацию големов. Ля Зарча и ле Лик утверждали, что понятие «голем» применимо не только к одноэлементным системам (каменный/глиняный болван), но и к многоэлементным («много болванов»). Человечество вполне можно рассматривать как многоэлементную систему.

— Много болванов, — сказал я, — это к Витьке.

Витька ухмыльнулся.

— Но у человечества нет глобальной идеи развития, — сказал Эдик, — поэтому к големам его отнести сложно.

— Спорно, но пусть так: человечество — не голем, — сказал Роман, — а вот его социальные институты — точно големы.

— Ага, — сказал я, — то есть человек работает как транзистор: на катод поступает сигнал-запрос — в зависимости от потенциала на базе сигнал либо приходит на анод, либо нет. Это же ЭВМ. — Я запнулся. — И отдел материально-технического снабжения…

— И дирекция, — подхватил Роман, — и Академия Наук, и Тройка утилизаторов.

— Саша, — сказал Эдик, тоже вытаскивая умклайдет, — ты сам говорил, что ЭВМ, все усложняясь и усложняясь, могут рано или поздно достичь уровня искусственного интеллекта.

И у меня перед глазами поплыла серая пирамида, врастающая в белую башню.

— Ребята, — сказал я, — а досконально известно, что геометрические заклинания потеряли силу?..

— Ты смотри, — сказал, ухмыляясь, Витька, — соображает специалист по композитным пентаграммам. А ты говоришь: кефир, кефир… Ты, Сашок, лучше скажи, в новой машине датчик случайных чисел такая же дрянь, как в старом «Алдане»?

Корнеев вытащил из кармана мятую бумажку.

— Нет, — гордо сказал я, — здесь чисто аппаратно стоит двухуровневый трансцендентный датчик.

— Нормально, — сказал Корнеев, разглаживая листок на залетном столе, — смотри сюда. Вот алгоритм начертания простейших космограмм из неопубликованного тома «Магистэ» товарища К. Птолемея. Понял?

— Нет, — честно сказал я. — Мы что, запускаем новую машину?

— И чем быстрее, тем лучше, — сказал Роман.

— Но тесты, — жалобно возразил я.

— Лучший тест, Сашок, — сказал Витька, — это хорошая задачка! Ну, не будь ослом, запускай.

И он сделал пасс руками.

Силовой рубильник лихо, с искрой, впечатался в клеммы. Ровно загудели вентиляторы, панель пульта «Алдана-ЗМ» вспыхнула шестнадцатью гирляндами визуального контроля ячеек памяти.

— Хорошо, — сказал я наглым голосом, — труд так труд, но кофе и бутерброд — это контрибуция в мой адрес. А ты, Витька, — на перфоратор: набивать свою программу. Чтобы неповадно.

— Что неповадно? — спросил заинтересованный Эдик.

— Сваливать на других черную перфораторную работу, — сказал я, начиная поячейно вводить команды автоматического загрузчика.

В комнате умопомрачительно запахло кофе. Я закатал тридцать второе законное полуслово и вложил в фотосчитыватель перфоленту операционной системы. Благословив хорошее дело глотком кофе, я нажал на клавишу «ИСПОЛНИТЬ».

Роман и Эдик хранили поле вокруг нашего эксперимента. Витька, приткнувшись в углу, одним пальцем стучал по клавиатуре перфоратора. Солнце за окном висело над горизонтом, судя по всему, не опустившись за последний час даже на долю угловой секунды. У меня сложилось впечатление, что магистры тормозят время.

ОС встала хорошо, и «Алдан-ЗМ», как юный пионер, отшлепал на АЦПУ фразу: «Всегда готов!».

— Шутники, — сказал я в адрес желтоградских электронных волшебников.

— Витя, у тебя готово? — спросил Эдик.

Витька что-то неразборчиво буркнул и вручил мне жестяную бобину с перфолентой. Магистры, не выпуская из рук умклайдеты, сгрудились вокруг меня.

— Зеркала работают? — поинтересовался Роман.

— Если Витька свинтил не все, то попробуем запустить хотя бы одно в режиме осциллографа.

— Не все, — бодро сказал Витька, тыкая пальцем в сторону окна.

Роман поставил умклайдет на край стола и пошел за зеркалом.

Я бросил взгляд на волшебную палочку. Умклайдет потрескивал, источая запах озона. По его кожуху катили цвета побежалости. Напряжение М-поля, судя по всему, было чудовищным.

— Ребята, — сказал я, вставая, чтобы отыскать разъем для зеркала, — зачем такая зашита? Что может дать наводку на эксперимент?

— Голем, — сказал Витька. — Грузись быстрее.

 

Глава пятая

 

Потом Хамелеон взял виноградную лозу и мух и сделал из них плащ.

Когда солнечные лучи падают на мух, они сверкают и переливаются множеством цветов, но все же остаются мухами. У нижней кромки зеркала темнело клеймо Исико Ридомэ — единственного мастера в Опытном Производстве нашего института, кто может изготавливать настоящие микигами. Очень симпатичная девушка, отливающая волшебные зеркала… Так. Главное — не отвлекаться.

На отладку программы мы потратили больше двух часов. Дважды перевыводили истрепанную перфоленту. Витька набил себе мозоль на рабочем указательном пальце, пока программа не обрела стройный безошибочный вид.

Я нажал «ИСПОЛНИТЬ». Фотосчитыватель с треском втянул Витькину перфоленту. Пульт, отмечающий состояние ячеек памяти, отозвался бегущей волной огней.

Поверхность зеркала Аматэрасу осветилась.

— Есть первая полиграмма, — сказал Эдик.

— Вторая, третья… — сказал Витька. — Старики, попрыгало! Говорил вам, остолопам, что все дело в той готической строчке…

Магистры облегченно улыбались. У меня было ощущение мыши, которую выпустили из исследовательского лабиринта: нос, битый током, болит, лапы подрагивают, а хвоста не чувствую совсем.

— Кофе… — просипел я и решительно глотнул из материализовавшейся кружки.

Умклайдеты потрескивали в руках магистров.

— Старики, — Витька резко помрачнел, раскачивая на ладони умклайдет по канону Аль-Генуби, — вы можете закуклить всю метрику мироздания, но…

— Изыди, Корнеев, — сказал Роман. На лбу его блестели бисеринки пота. — Никто не хочет отлучать тебя от магии и никто не будет рушить науку. Нам всего лишь надо изменить соотношение в неопределенности Ауэрса — фон Берга. Да, ребята, сейчас играйте не в реальном пространстве, а в фазовом.

— Зачем вам метрика мироздания? — сказал я, отдуваясь над пустой кружкой.

— Видишь ли, Саша, нам нужно поговорить с големом науки, — сказал Эдик, — ведь голем и есть практическое решение проблемы Ауэрса. Именно он овеществляет информацию.

Меня пробрал озноб.

— Но ведь не доказано, что големы существуют, — сказал я.

— Простейший способ доказать существование, — сказал Эдик, улыбаясь, — это пообщаться с самим объектом. Любой голем может быть описан некой формулой, объектом, законом, который является его сущностью или — что равносильно — оживляет его. Такие объекты хорошо известны — это композитные пентаграммы и — что более правильно — полиграммы.

У меня снова захватило дух.

— То есть недавно я побывал в пасти голема?

— Нет, — сказал Роман. Он качнул свой умклайдет по канону Икшваку сына Ману Вайвасвады. — Ты прошел по полиграмме, заклинающей голема — или, точнее, воплощающей, — и научился этим големом пользоваться.

Знакомый холодок любопытства потек вдоль спины.

— Интересно, чему же я научился?

— Это интересно, — оживился Витька.

Он явно мне завидовал, но виду не подавал. У меня возникло опасение, что уже завтра, облепленный электродами, могу быть погружен в чан с живой водой и подвергнуться воздействию М-поля легендарного дивана-транслятора.

— По крайней мере, это был не административный и не научный голем, — сказал Роман, отрываясь от картинки на ми-кигами. — Этих големов ты видел со стороны в облике пространственных цветовых структур.

Я кивнул, соглашаясь.

— Может, ты научился рисовать миры? — предположил Эдик. — Или видишь их там, где не видит никто. Ну, завернул за угол, а картина на стене не там, где должна, а там, где ты захотел.

— Я скверно рисую, — растерянно сказал я, мысленно решив, что непременно попробую этим же вечером.

Магистры промолчали. Впрочем, вечер, судя по всему, у нас пока не планировался: солнце висело на прежнем месте, вызолачивая черепичные крыши лабазов. Я осторожно отошел в сторону и заглянул за угол старого, пропахшего бумажной пылью шкафа. Картина с раскинутым над каменистым горизонтом созвездием Ориона висела на прежнем месте, хотя я уже много месяцев хотел перевесить ее ближе к окну и задвинуть шкаф в глухой угол. Я оглянулся. К счастью, магистры на меня не смотрели, колдуя над умклайдетами. Витька даже напевал:

 

Дрожи, астроном, твой пришел черед.

Недолго ты над нами измывался!

Мы наш, мы новый мир построим,

Где все наоборот.

И заживем без всяких диаграмм…

 

Умклайдет у него на ладони явно накалился, и Корнеев, шипя и перебрасывая его с ладони на ладонь, довел до конца:

 

Никаких, никаких диаграмм!

Никаких диссипации и гамм!

Куда хотим летим,

Сияем как хотим.

Свободны мы!..

 

«Алдан-ЗМ» продолжал выстраивать сочетания. На поверхности ми-кигами вспыхивали и тлели полиграммы. Часть из них с трудом можно было отнести к этому классу знаков. Летели многоугольники, замкнутые ломаные, штриховые поля. Они переплетались друг с другом, наплывали, объединялись.

Руки у Романа были заняты умклайдетом, и его авторучка сама что-то помечала на листке бумаги, пугая настороженного мыша.

Витька перешел на насвистывание «Марша легкой кавалерии». Эдик недовольно морщился. Мне показалось, что солнце за окном чуть ниже склонилось к крыше лабаза. Похоже, ребятам не хватало мощности, чтобы удерживать время так долго.

— Есть резонанс, — тихо сказал Роман.

Мелькание на экране остановилось. На поверхности зеркала горело геометрическое заклинание науки: перевивающиеся на манер ДНК цепочки колец, соединенных друг с другом. Некоторых звеньев не хватало, некоторые цепочки были безнадежно короткими. Через неравные промежутки они, словно снопы, были перехвачены тонкими шипастыми кольцами.

— Пошла вторая итерация, — сказал я, поиграв ячейками памяти.

Теперь изменения были менее заметны и шли уже не по методу Монте-Карло, а в пошаговом режиме.

— Снова — резонанс, — сказал Роман.

— Третья итерация, — сказал я.

— И пока, я думаю, хватит, — с растяжкой сказал Роман. — Витя, делаем информационную кальку и печатаем в нежить. Готовь модель.

Модель у Витьки получилась на славу. Он содрал ее один в один с глиняного болвана из фильма «Пекарь императора».

Эдик и Роман остановили движение умклайдетов и, синхронным жестом сняв с зеркала готовую полиграмму, запечатали уста модели горящим знаком.

— Ну просто остолопы, — с каким-то странным жужжанием произнес голем. — Извините, но возились вы слишком долго. Я думаю, есть резон отпустить время.

Магистры захохотали. Я присоединился: похоже, на лексике голема отразились характеры минимум двух его создателей.

И время пошло. В спертый воздух временного кокона ворвался сквозняк, неся перекличку птиц за окном, фырканье далекого бульдозера, чей-то разговор в коридоре. Меня охватила странная безотчетная радость.

 

Глава шестая

 

— Нет. Наоборот. — Голем снова помолчал. — Они болваны.

Аркадий и Борис Стругацкие

 

 

— Саша, скажи, ты счастлив?

Эдик, полулежа на диване, пускал кольца дыма в угол, где громоздился голем: я уже махнул рукой и дал добро на сигареты.

— В принципе — да, — сказал я, подумав, — вот только рыбозавод…

— Рыбозавод — это один из вариантов, — сказал Роман. Он сидел за темперированным столом и рисовал полиграммы на листочке. — Еще, может быть, армия…

— …учения по гражданской обороне, — прожужжал голем, — астероидная опасность, урезание бюджета, поворот сибирских рек, контакты с инопланетным разумом…

— Погоди, остынь, — сказал Витька, вставая с подоконника. — Чертовщина какая-то. То есть всех нас радует то, что радует голема, и всем мешает то, что мешает голему?

— А как же, — сказал Эдик. — Ведь ты служишь науке? Служишь. А голем — и есть наука.

Витька раздосадованно засопел, рассматривая голема.

— Ну, ну, Корнеев, — сказал Ойра-Ойра, — ну оживил бы ты не глиняного болвана, а статую Аполлона Бельведерского или дубль Выбегаллы. Глазу приятней, а суть — та же.

— То есть я ему служу? — уточнил Витька, оттягивая ворот свитера.

— Угу, — сказал Роман, — и с удовольствием. Кто тут недавно говорил о бескрайности познания?

Меня тоже смущала недалекость голема науки.

— Мозгов в нем, как в Выбегалловом упыре, — сказал я.

— Саша, — сказал Эдик, отрываясь от дымных колец, — а ты не пробовал предъявлять подобную претензию к своему «Алдану»?

Я пристыженно замолк.

— Мозги — это основа мироздания, — заявил голем. — Знания, дундуки, — это все, что у вас есть. На картошке сгниете, — добавил он, помолчав.

Витька аж позеленел от злости.

— Ребята, — сказал Роман, — не забывайте, нас интересует будущее, реальное будущее. От чего оттолкнемся?

— А меня интересует, — сказал Корнеев, — можно ли подыскать голема поумнее? Может, я лучше в Камноедовы пойду и буду служить административному голему.

— Пойдешь-пойдешь, — сказал Роман серьезно, — и големов найдешь. Но институт создан, эта, значить, для этой модели. И бюджет, значить, тоже.

— Падает бюджет, ребята, — сказал голем и затикал, как часовая бомба.

Витька опасливо отодвинулся от него:

— От расстройства не рванет?

— Вряд ли, — рассеянно сказал Эдик. — Он, конечно, идею овеществляет, но не так буквально.

У меня зародилась интересная мысль.

— Есть мысль, — сказал я торопливо. — Законы големотехники. Надо их прописать, и будет ясно…

— Хорошая мысль, — оживился Эдик.

— Р-роскошная, — подтвердил Ойра-Ойра.

— Я есть закон, — высказал голем.

— Растешь, старичок, — отметил Витька и ткнул меня кулаком в бок.

Я почувствовал, что краснею. Хотя было не совсем ясно, к кому собственно относилось высказывание — ко мне или к голему. А магистры уже схватили лист бумаги.

— Поехали, — сказал Роман, — голем есть закон.

— Воплощенный закон, — сказал Эдик. — И суть.

— Приключения майора Пронина какие-то, — сказал Витька, — комиссар Мегре и инспектор Лестрейд. Я — не просто представитель закона! Я и есть закон!

— Тогда так, — сказал Эдик. — Голем — это воплощенная система достижения поставленной цели.

И мы под комментарии самого голема записали Первый закон големотехники. Потом Второй. Потом Третий. Получилось довольно стройно. I закон големотехники: голем — это воплощенная система достижения поставленной цели. II закон големотехники: число элементов системы, на которой паразитирует голем, должно определяться Первым законом големотехники и только им. III закон големотехники: любой элемент системы, неукоснительно следующий голему, достигает поставленной цели, если только это не противоречит Первому и Второму законам големотехники.

— Полный ажур, троглодиты, — заявил голем, — следуйте голему, и знание восторжествует.

— Следствие про цели и средства, — сказал Роман, — выведете сами перед сном. Но и не забывайте, что элементы системы — это мы: человеки, троглодиты, дундуки и остолопы.

Витька кровожадно прищурился:

— Надо его придушить по Второму закону.

— Не вижу как, — пробурчал я.

— Законы работают для системы, куда входит достаточное число ученых-исследователей. А если их число недостаточное? — вдруг спросил Эдик.

И тут голем заорал. Он упал на пол и стал перекатываться с боку на бок, сучить глиняными ножками-тумбами. Он стонал, он подвывал, он скреб глиной о глину. Я прыгал рядом и выхватывал у него из-под боков то магнитные ленты, то коробку с лампами, то авоську с кефиром.

Наконец голем угомонился.

— Нельзя так, гады, — сказал он, поднимаясь, — сами пожалеете. Хорошо не будет.

— А как будет? — быстро спросил Роман. Голем молчал и тихо почакивал, словно пошаговый двигатель.

— Ребята, — сказал я, утирая пот, — коварные вопросы на него плохо влияют. Может, его на полигон заправить?

Корнеев пристально посмотрел на голема, покачиваясь с носка на пятку.

— Нос к носу, — сказал он, — зуб к зубу, Роман, или, в крайнем случае, око к оку. Иначе ты ничего не вытянешь из этого триггерного дурня.

— Саша, — сказал Ойра-Ойра, оборачиваясь ко мне, — ты не прочь посчитать еще одну полиграммку, а то у Витьки комплекс неутоленной зависти перед модельными опытами профессора Выбегаллы?

— А вторая модель тоже будет кидаться оземь? — осторожно спросил я.

— Как птица-горлица, — подтвердил Роман.

— Исико-сан сделает мне харакири, — быстро сказал я, — если этот колобок грохнет хоть одно зеркало.

— Харакири ты можешь сделать только сам, — нравоучительно сказал Витька. — Исико-сан вполне ограничится йокомен-учи — от левого уха до правой пятки.

Я живо представил роскошную картину и, вздохнув, кисло улыбнулся.

— Поехали-поехали, — сказал Витька.

Было видно, что нетерпение распирало его.

— Время остановили? — деловито напомнил я.

— Сейчас это ни к чему, — сказал Эдик, — тогда мы закрывались от нашего собственного голема.

Мы снова запустили «Алдан-ЗМ» и поставили на прогон вариации иерархических полиграмм. По накатанной дорожке дело пошло значительно быстрее. Эдик и Роман перестраивали умклайдеты. А Витька, явно вдохновленный первым опытом, создавал образ. Когда полиграмма хлопнулась на положенное место, мы осмотрели дело рук своих.

— Фидий, — сказал Роман, — Микеланджело и Сидур в одном флаконе.

Административный толем стоял в углу и ворочал шеями. По какому наитию Витька создал его трехглавым, я не понял. То ли он хотел увековечить Тройку, бесчинствующую на семьдесят шестом этаже, то ли в его представлении администрация сливалась с образом трехголового Горыныча, но поскольку Микеланджело у нас был разлит в один флакон с Сидуром, а магистры ни о чем Витьку не спрашивали, замысел остался для меня тайной. Головы были одинаково кастрюлеобразны и двигались синхронно.

— Какой красавец, — сказал Эдик, смещая умклайдет на середину ладони.

— Что-нибудь спросим? — Я взглянул на Романа.

— Не стоит, — улыбнулся Роман- Этот еще более недалекий, чем наш.

— Битва! Коррида! — сказал Витька. — Сашка, убирай зеркала, выноси мебель. Торо и тореро. Нет! Два торо!

— Ребята! — завопил я.

— Не бойся, — сказал Эдик, — за круг они не выйдут.

Я поверил и успокоился.

Тем временем администратор бочком, бочком подкатился к оппоненту и со всего размаха звезданул его по голове глиняной папкой, которой его снабдил создатель Витька, явно в яесть Модеста Матвеевича Камноедова.

— Решили-постановили-освоили! — каждая голова рявкнула свое; голоса были как в кинокомедии-буфф: тоненький, мелодичный и грубый бас.

Научник потряс глиняной макушкой, четко рассчитал движение и провел прекрасную подсечку.

— В гробу видали, — прожужжал он. — Останешься без съедобной елки, тахионного звездолета и кварковой бомбы!

Администратор покатился по полу, стуча головами друг о друга.

Витька зааплодировал. На шум и гам начали стекаться сотрудники. Прилетела Стеллочка с надкушенным бутербродом в одной руке и чашкой чая в другой. Появились дубли Жиана Жиакомо и Кристобаля Хозевича, причем последний был вооружен бандерильей.

Тем временем администратор поднялся, расставил коротенькие ручки в стороны и пошел на противника, щелкая тремя парами челюстей. Научник пытался прикрыться снизу, но лишился части лысины и половины уха, озверел и, обхватив супротивника за бока, повалился с ним на пол. Они визжали, катались, дубасили друг друга по мослам, грызли глиняные жилы, в общем, вели себя безобразно.

— Тебе это ничего не напоминает? — спросил Роман.

— Драку школьников, — сказал я.

— Вот-вот, — задумчиво сказал Роман.

— По-моему, разогрелись, — сказал Витька оценивающе. — Пора модулировать рисунок борьбы.

— Попробуй коэффициент десять в шестой. Это где-то лет двадцать спустя. Событийная ошибка будет чудовищной, зато эмоциональная компонента — весьма точной.

Витька тремя пассами материализовал громадное серебристое покрывало и набросил на сцепившихся големов. Я почувствовал головокружение.

 

Глава седьмая

 

Это далеко не первая из предприни мавшихся попыток и далеко не послед няя, потерпевшая провал, но ее отлича ют два обстоятельства.

Хорхе Луис Борхес

 

 

Первый раз я оказался под воздействием покрывала Майи. Раньше мне приходилось слышать только рассказы и анекдоты.

Образы и облики наплывали волнами, летели, смешивались, переплетались. Больше всего это походило на полет над рваным облачным слоем: то внизу покажется город, то река, то степь с пятнами пожаров, то бесконечное море.

Я прекрасно понимал, что стою в родном машинном зале, что вокруг столпились ребята, но поток искусственного времени повергал нас в Будущее. Всплывающие картины оказались не менее эпичными, чем в воображаемом будущем машины Луи Седлового.

Я видел космонавтов, шагающих по Луне, видел сотни знаменитых магов, перебирающих гнилую картошку в ангарах и дергающих кормовую свеклу на полях, я видел боевых ифритов, скованных словом в подземных шахтах, и несчетное число маленьких серых чиновников, наводнивших все этажи НИИЧАВО.

Дыры в тучах исчезли вместе с самими тучами. Ясное голубое небо рвалось в окна. Я стоял на первом этаже института среди знакомых портретов с ликами корифеев. Все так же вокруг меня громоздились заброшенные гипсовые фигуры, старые приборы, которые выбросить было жалко. Тот же ледяной смрад в нишах, знакомое позвякивание, взревывание Змея Горыныча в подвале. Лишь я чувствовал себя бесплотным. Я озирался и понимал, что боюсь. Безотчетно боюсь и абсолютно беспричинно, Здесь обитало наше будущее, истинное, не придуманное кем-то, а созданное, сотворенное из нашей гениальности и нашей глупости, упрямства и соглашательства, достижений и провалов…

Я вздрогнул: за окном вдоль лабазов медленно шел пожилой человек с черным карликовым пуделем на поводке. Человек остановился, придерживая спешащего пуделя, и посмотрел в мою сторону. Вряд ли он мог видеть меня… С трудом я мог представить, что буду так выглядеть двадцать лет спустя.

«Саша, — прошелестел где-то над головой голос Эдика, — не ищи себя. Надо оценить все в целом. Не распыляйся».

Я вспомнил, что в одной из версий будущего Эдика ждет преждевременная смерть, устыдился и оторвал взгляд от человека на улице. Я осмотрел институт с высоты полета прошлогоднего листа. И первое, что мне бросилось в глаза, — это листки с некрологами на доске объявлений.

Я, конечно, понимал, что маги не умирают, они уходят. А это значило, что великие покинули наш мир. Может, посчитали бесперспективным, может, вообще безнадежным, сломанным. Переживал я страшно: похоже, вместо царства мысли и духа мне привиделось провинциальное учреждение, занимающееся рутинным подсчетом ушедших секунд.

Изменилось все. Никто не занимался больше Линейным Счастьем. Зато возник странный отдел Материального Счастья, работающий над разработкой мерила оного счастья. Заправлял в отделе по-прежнему замученный вопросами Магнус Федорович Редькин.

Категорически исчез отдел Смысла Жизни. Я просто не смог найти половины этажа. Похоже, что Кристобаль Хозевич, уходя, замкнул все мировые линии на себя, не оставив этому миру даже следа своих идей. Зато катастрофически разросся отдел Абсолютного Знания. Занимал он теперь два этажа. Сотрудники его почти все имели одинаковые фамилии и были несчетны числом. Правда, судить об этом можно было лишь по спискам на прибавку к зарплате. Найти кого-то на указанных этажах не представлялось возможным. Лишь иногда из-за приоткрытой двери доносилось: «Валек! Але, Валек! Карбюратор сдох, зараза!..», или можно было увидеть дубля, с упорством транспортера перекладывающего папки с одного стеллажа на другой.

В бывшем отделе Жиана Жиакомо неведомые девочки пифического вида нагревали на газовой горелке живую воду, разлитую в бесчисленные пробирки. Грели, смотрели и исступленно записывали результаты: как меняется температура воды в зависимости от давления газа, поступающего в горелку. Пробирка перегревалась, лопалась — они брали следующую.