Глава вторая РЫЦАРЬ И ТРУБАДУР
На стены дамы поднялись
И с любопытством смотрят вниз:
Нельзя ль в затейливой толпе
Дружочка приглядеть себе?
На выбор яркие таланты:
Певцы, жонглеры, музыканты:
Прекрасны древние напевы,
А эту песнь для милой девы
Певец придумал лишь вчера, —
Знать, деву отыскать пора,
Чтоб серенада не пропала…
Ведь музыки другой не мало:
И лэ[13] на вечер, и лэ в нотах,
Ночные лэ, и лэ на ротах[14],
И лэ под арфу, и фрестели[15],
Тимпаны, лиры и свирели,
Симфонии, псалтирионы,
Бренчанье колокольцев, стоны
Рожков и однострунок трели…
Все веселились, как умели:
Кто декламировал поэму,
Кто задавал беседе тему,
Хоть были и другие гости:
Тем карты подавай, иль кости,
Азарт игры над ними властен.
Что им хитросплетенья басен?
Что музыка?
Что складный стих?
Одно интересует их:
Кому Фортуна улыбнется?
А кто ни с чем домой вернется?…[16]
Можно не сомневаться, что это описание двора короля Артура достаточно верно изображает и двор в Пуатье. Стихи принадлежат мэтру Васу, канонику Байё, который тогда же, в 1169–1170 годах, сочинял поэму «О деяниях нормандцев» (La Geste des Normands). Первое же свое произведение — то самое, из которого заимствовано вышеприведенное описание, — он посвятил королеве Алиеноре: это был «Роман о Бруте», стихотворное переложение писаний гениального Гальфрида Монмаутского, повествовавшего о легендарном короле Артуре и окружавшем его мифическом дворе[17]; персонажам Гальфрида суждено было войти и в историю, и в роман. Вас, стремясь как можно точнее, пусть на ином языке и стихами, пересказать роман Гальфрида, все же не упускает случая обыграть знакомые подробности современной ему куртуазной жизни — ведь он своими глазами наблюдал то, что поощряла в своем окружении королева. Словом, Вас был родоначальником того стиля придворной жизни, который обозначается термином «куртуазность». Впервые этот стиль был описан в том самом произведении, в котором также впервые появился и пресловутый «круглый стол», занявший столь заметное место в романтической волне XII века. О короле Артуре сообщается, что он
…держался вовсе не спесиво,
Но, разумеется, не льстиво…
Со всяким был любезен он:
Лорранец[18] иль бургундион[19],
Француз, бретонец иль шотландец,
Норманн, анжуец иль фламандец,
Иль витязь из иной страны,
Все были для него равны.
Всяк при дворе был привечаем
И за усердье отмечаем:
И одеянья, и доспехи
Имел в награду за успехи.
Но паче драгоценных риз
Стяжаются монархов близ
Не только почести и званья,
Но и различные познанья:
Благоразумное уменье
Снискать к себе благоволенье,
Небесполезное по службе,
И многоискушенность в дружбе,
И та манер благообразность,
Что ведома как куртуазность, —
Чем, боле злата и пурпура,
Блистал двор короля Артура.
И сим блистанием влекомы
Родные покидали домы
Искатели наград и славы,
Дабы, отцов оставив нравы.
Усвоить вежества приметы
И присягнуть на многи леты
Артуру и его баронам,
Имея во служенье оном
Дары богатые, и радость,
Веселие и жизни сладость.
Феодальное общество поэзией завоевывало свое право на благородство и само было завоевано благородством через поэзию: король, сеньор среди сеньоров, облагораживал свое окружение, причем приближенные сидели за одним столом с государем, а не стояли вкруг него, подобно вельможам у престола императора или древнего монарха. Эта новая концепция царствования, когда правит не богоподобный монарх, а этакий «куртуазный принц», отличала описываемую эпоху, придавала ей особый шарм. Только в таком новом, небывалом прежде социуме могли родиться куртуазная любовь и то представление о женщине, которое станет, по словам Рето Беццолы, «самим источником куртуазной литературы». В поэме Васа то и дело проявляется преклонение перед женщиной, тот культ дамы, который распространяла поэзия трубадуров, а затем труверов.
Умудрена, зело прекрасна,
И величаво куртуазна,
говорит он о матери короля Артура. А для Марсии, королевы Английской, он не скупится на еще более пышные восхваления:
Премудрая многоученая дама…
О многом пеклась, но любому труду
Познания предпочитала страду,
Писания знала и много читала.
Рыцарь обретает свою значимость через любовь, приносимую им Даме. Вот, например, обращение короля Утера Пендрагона к Мерлину: речь идет о напоминающей Изольду Ижернь, любви которой король желал добиться:
Внезапно к любви угодил я в полон,
За что воевал — ныне тем побежден,
Куда ни пойду и куда ни приду,
Во сне ль, наяву ли и, равно, в бреду,
На ложе в ночи иль средь белого дня,
За трапезой или за чарой вина,
Ижернь — лишь о ней непрестанная дума…
А вот обращение к королеве Алиеноре — ей Фома посвятил своего «Тристана»:
История весьма пространна, —
Как про Изольду и Тристана.
Можно считать, что нам необычайно повезло с этой встречей, с совпадением во времени и пространстве историка и священника Васа и двора в Пуатье; сам он, кстати, в незабываемых словах выразил необходимость поэтически запечатлевать и передавать от человека к человеку и из поколения в поколение события и деяния прошлого:
Как от забвения нам уберечь
Деянья предков, старинную речь,
Притчу о низких проделках людских,
Сказ о баронах и подвигах их?
Книги потребны: стихи и сказанья,
Нравоучения и назиданья.
Коли событье не занесено
В летопись иль на скрижали, оно
Только бесплодно во времени канет,
Но наставленьем потомству не станет,
писал он в «Романе о Ру», сочиненном после «Романа о Бруте». Многие подражали этому сочинению, как бы продолжая его, в том числе и Бенуа де Сен-Мор, который, так же как и Вас, посвятил свой «Роман о Трое» королеве Алиеноре:
Даме златой государя в порфире,
Столь же премудрой, сколь и прекрасной,
Знающей власть и над знаньями властной, —
Несть с ней сравнимых в обширном сем мире.
Вот в какой атмосфере куртуазной поэзии возрастал Ричард. Поэзия прочитывала историю как роман: когда впоследствии поэт Амбруаз изложит стихом приключения и подвиги Ричарда в Святой земле, его сочинение прозвучит отзвуком традиции, родившейся при дворе матери Ричарда. Неудивительно потому, что и сам Ричард пробовал себя в стихах; как мы знаем, свое лучшее стихотворное произведение он сочинит в момент для него драматический, но на протяжении всей его жизни атмосфера рыцарственности и поэзии оставалась для него родной и близкой.
Едва ли не самый типичный образчик поэзии двора принадлежал, кстати, перу одного из сыновей Алиеноры, правда, вовсе не Ричарду. Этим стихотворцем был Джеффри (Жоффруа) Бретонский, обратившийся к поэзии забавы ради — именно ему принадлежит самое первое из дошедших до нас литературных произведений на французском языке. Оно представляло собой стихотворный обмен репликами между принцем и трувером Гасом Брюле. Но и в окружении Ричарда всегда находилось место трубадурам: в этом кругу раскрыли свои дарования Арнаут Даниэль, забавник-монах Монтаудонский, Фолькет Марсельский, Пейре Видаль, Гираут де Борнель и, даже прежде прочих, Бертран де Борн. А еще среди них был уроженец Лимузена Госельм Файдит, который в погребальном плаче будет оплакивать смерть самого Ричарда. Вряд ли стоит забывать об этой причастности Ричарда к поэтической волне. Он был свидетелем ее подъема, притом в то самое время, когда в родном для него графстве Пуату появлялись сочинения, впитавшие в себя как местное наречие, так и некий куртуазный идеал. В их числе назовем «Роман об Энее», а еще в большей степени «Роман о Фивах» и «Александрию» («Роман об Александре»), которые развлекали читателя некоей «античностью», в каковой, однако, невозможно было узнать классическую древность — уж слишком густо покрывал ее христианский и куртуазный налет.
Впрочем, юный принц отнюдь не пренебрегал и таким важным делом, как управление доставшимся ему прекрасным доменом. В то время как Генрих II предпочел уйти в тень, оставив Англию ради Ирландии, Алиенора не преминула приобщить сына к управлению Аквитанией. Так, они совместно решали дело Пьера де Рюффека, обывателя из Лa-Рошели, который имел тяжбу с аббатством Фонтевро и пообещал аббатисе годичную повинность в сотню пуатуанских су: мать и сын присутствовали при принесении этого обета как свидетели. Бывало, что Ричард, несмотря на юный возраст, действовал в одиночку. Так, в Байонне в январе 1172 года он пожаловал епископу Фортанье право назначать своих представителей и утвердил льготы, которые имел собор названного епископа, а кроме того, возобновил привилегии, дарованные местным жителям прежними договорами и соглашениями, в частности, касающиеся промысла китового уса, на занимающихся каковым возложены были еще в начале века определенные повинности…
В том же 1172 году произошло знаменательное событие: принародное покаяние короля Генриха II за смерть Томаса Бекета. Генрих не мог вернуться в Ирландию, не уверившись прежде в успокоении королевства. Могила святого архиепископа не переставала привлекать паломников; чудеса начали происходить уже по прошествии считаных суток по убиении того, кого стали именовать не иначе, как Фомой Мучеником, и Кентербери увидал вереницы очередей, в которые вставали желавшие вымолить исцеление, тогда как в самом соборе на протяжении года с небольшим не совершали богослужений, вследствие интердикта, наложенного папой на Английское королевство.
Торжественное действо примирения произошло 21 мая в соборе в Авранше. Генрих II появился в соборе в сопровождении своего старшего сына. Собралось множество прихожан: духовенство, бароны, народ. Поклявшись на Евангелии, что он не приказывал и даже не имел умысла или желания умертвить Фому, король, обнажив спину и встав на колени на ступенях храма, был подвергнут символичному бичеванию. Так он и остался у входа в храм на всю ночь, проведя ее в строжайшем посте и молитве. Наконец, как от него и требовали, он приступил к торжественному восстановлению церкви в Кентербери во всех ее правах, отменив злоупотребления, из-за которых некогда и произошла его ссора с прежним другом и верным канцлером. Король обязался также взять на себя издержки по содержанию в Святой земле двух сотен рыцарей для защиты Иерусалима и, кроме того, решил основать два религиозных учреждения: одно в Англии, в Уитеме, другое в его континентальном домене, в Турени, Шартрёз дю Лиже.
Это убийство, столь отяготившее государя и столь мощно прозвучавшее, что отзвуки его слышны и по сей день, находя отражение в литературе[20], считалось отныне прощенным. Дабы еще явственнее выказать свое миролюбие и стремление к сердечному согласию, Генрих II короновал, наконец, Генриха Младшего и Маргариту Французскую 27 сентября 1172 года в Винчестерском соборе. Тем самым устранялся скрытый раздор с королем Людовиком Французским, которого очень задело венчание на царство Генриха Младшего без своей супруги — та первая коронация «Короля-юноши» выглядела высокомерным вызовом; все ее запомнили и все понимали, что направлена она была против архиепископа Кентерберийского.
Так что все как будто бы успокаивалось накануне Рождества, которое в том году Генрих II собирался провести на континенте вместе с супругой и детьми и в окружении двора, собиравшегося на этот раз в Шиноне…
* * *
В феврале, а затем в марте 1173 года он созвал своих баронов. Ассамблея собралась сначала в Монферране, в Оверни, а во второй раз — в Лиможе. То ли король почуял какую-то подспудную хворь, зародившуюся в лоне его материковых владений, то ли, что кажется более вероятным, просто захотел напомнить о своей власти над этими фьефами и лишний раз показать силу своей руки. Это было тем более кстати, что страница, ознаменовавшаяся мрачными треволнениями, казалось, была уже перевернута. Главное, что должно было его заботить, это та часть наследства, которая отходила его последнему сыну, прозванному впоследствии Иоанном Безземельным и вошедшему под этим именем в историю. Этому юному Джону, тогда семилетнему, суждено было, по мысли Генриха, стать сюзереном Ирландии, острова, над которым он собирался установить свое владычество. Но ему же отец предназначал еще и богатую наследницу в жены — дочь графа Умберто Морьенского Аликc; такой брачный союз открыл его сыну виды на Савойю, Пьемонт, а там и на всю Италию. Да и для самого короля открылись бы новые перспективы: его дочь Матильда уже была замужем в Саксонии; вторая, Алиенора, вышла за Альфонса Кастильского; вскоре — он объявит о том на ассамблее в Лиможе — третья и последняя его дочь Иоанна выйдет замуж за короля Сицилии Гийома Доброго. Налицо притязания европейского масштаба: ветви могучего древа Плантагенетов тянулись к самым важным, ключевым точкам Европы. Матримониальные достижения французского короля по сравнению с этим могли лишь вызвать улыбку: он выдал своих старших дочерей Марию (Мари) и Александру (Аликc) всего лишь за сыновей графа Шампанского, одному из которых в наследство предназначалось графство Шампанское, второму — графство Блуа…
Между тем вторая ассамблея, происходившая в Лиможе в марте 1173 года, получила неожиданную драматичную развязку. Генрих Младший открыто восстал против некоторых распоряжений своего отца. Прежде всего его возмутила передача Иоанну Безземельному трех замков в континентальных владениях Плантагенетов: Шинона, Лудуна и Мирбо. Кроме того, Генрих Младший высказал и свои общие притязания на власть и во всеуслышание заявил, что коль уж его отцу было угодно короновать его по всем правилам, вместе с его супругой Маргаритой, то он должен стать полноправным властителем и не поступится ни малейшей долей своего суверенитета над личными владениями.
Притязания эти привели к расколу на ассамблее. На какой-то миг могло показаться, что Генрих II не придал большого значения выходке юнца, которому пошел лишь двадцатый год и которому не терпелось поскорее дорваться до власти. Отец решил увезти сына, намереваясь получше прощупать настроения молодого человека и, быть может, проверить, нет ли тут чьего-то дурного влияния, тем более что граф Тулузский Раймон V, также присутствовавший на ассамблее в Лиможе, предупреждал короля насчет козней Алиеноры. Наконец, Генрих II надеялся привести в порядок материальные дела «юного короля», слухи о чрезмерной расточительности которого доходили до него со всех сторон.
Отец с сыном уговорились провести вместе несколько дней, развлекаясь охотой и верховой ездой. Вечером 7 марта они остановились в замке Шинон, чтобы переночевать, как и было условлено, в одной комнате. Однако проснувшись под утро, Генрих II вынужден был констатировать исчезновение сына. Генрих Младший, не дожидаясь зари, неслышно выбрался из замка по подъемному мосту и, переправившись вброд через Луару, направился на север. Так нелепо завершилась задуманная легкая прогулка. Во все концы края помчались гонцы с приказом задержать беглеца, а сам Генрих II во весь опор поскакал к Ману… Ему сообщили, что его сын объявился в Алансоне, потом, какое-то время спустя, что он уже прибыл в Мортань, в домен, принадлежавший французскому королю, или, точнее, его брату, графу Дрё. Достать его там уже не было никакой возможности. Но ведь кто-то должен был менять ему на каждой почтовой станции коней, притом достаточно резвых, чтобы совершить столь впечатляющий подвиг?
Генриху II было недосуг заниматься подобными загадками. В последующие дни стало известно, что Генрих Младший оказался при дворе Франции и, более того, что к нему присоединились два его брата, Ричард и Джеффри. События разворачивались стремительно.
Главные бароны Пуату и Аквитании обратились к оружию и провозгласили восстание против английского короля: родственник королевы Алиеноры Рауль де Фэй, закоренелые бунтовщики братья Жоффруа и Ги Лузиньяны, могущественный аквитанский сеньор Жоффруа Ранконский, как и Юг Ларшевек и Рауль Молеон встали на сторону «юного короля» и отказались подчиняться его отцу. Так же повели себя и трое братьев де Сен-Мор, Юг, Гийом и Жослен, которые были близки ко двору в Пуатье, а с ними и Вюльгрен Ангулемский и иные бароны. Казалось, что и Пуату, и Аквитания внезапно обезумели и низверглись в неистовый бунт, подобно долго тлевшему костру, внезапно занявшемуся, — и вот уже все вокруг заполыхало.
При французском дворе «юный король», похоже, чувствовал себя как дома. Его всегда очень хорошо принимал тесть, который во время одного из предшествующих визитов произвел его в сенешали Франции. У Генриха Младшего больше не было личной печати, и он заказал граверу другую. Эта новая печать была продемонстрирована внушительной ассамблее, на которую собралось немало французских и аквитанских баронов; Генрих Младший щедро одарил их доменами и почестями, скрепляя свои распоряжения новой печатью. Образовался целый союз сторонников его признания подлинным королем Англии, и к этому союзу примкнули другие могущественные бароны, вроде графа Филиппа Фландрского или его брата, графа Булонского. Все они наперебой объявляли, что «тот, кто прежде был королем Англии, отныне и впредь королем не будет». Неожиданная помощь пришла к «юному королю» и с другой стороны Ла-Манша: на его стороне выступил король Шотландии Уильям со своим братом Давидом, которого Генрих Младший поспешил возвести в достоинство графа Хантингтонского. Равно и многие английские бароны, такие как Роберт Лестерский, или нормандские, такие как Гийом Танкарвильский, перебрались через Ла-Манш и отправились в Руан, а отнюдь не к Генриху II в Ле-Ман; все они хотели встретиться с «юным королем» в пределах, подвластных королю Франции. Два законных государя тоже встречались — в Жизоре, причем едва ли не одновременно со встречей Генриха Младшего с двумя своими братьями, — но из свидания ничего путного не вышло. Хуже того, вскоре после этой встречи Ричард получил от Людовика VII рыцарские доспехи и оружие. Положение, в котором оказался Генрих II, прояснялось. Все эти предательства, все эти мятежи были делом рук Алиеноры, его супруги. «Ричард, герцог Аквитанский, и Жоффруа, герцог Бретонский, младшие дети короля, по совету их матери королевы Алиеноры, держали более сторону братьев, нежели отца», — писал составитель «Книги королей Англии». «Алиенора озаботилась, чтобы все, что есть в Пуату, поднялось против своего сеньора». Невозможно было обманываться: заговор оказался столь разветвленным и столь ловко выстроенным, что Плантагенет понял: несомненно, королева приложила к нему свою руку.
Распря начиналась и в Нормандии, где 20 июня 1173 года Филипп Фландрский осадил Омаль, тогда как король Франции и «юный король» совместно напали на Вернё. А в Бретани стало известно о падении крепости Доль. Один за другим замки переходили на сторону мятежников.
Чтоб новый был у нас Король, такой,
чтоб и не правил нами,
В Нормандии губили мир восстаньями
и мятежами,—
сообщал «Роман о Ру».
Придя в себя после первого потрясения, вызванного столь неожиданным поворотом событий, Генрих II начал действовать очень умело, выказывая свойственный ему дар стратега. Не полагаясь более на вассалов, он нанял ландскнехтов в Брабанте — 20 тысяч воинов за хорошую плату — и не пожалел ради этого своего меча, богато украшенного бриллиантами, с которым он некогда короновался. Король добился от своего наемного воинства исключительной скорости: путь от Руана до Сен-Жаме-де-Бёврон оно преодолело за время с 12 по 19 августа, проходя по тридцать километров за день. И дело было не только в скорости: одна за одной отвоевывались нормандские твердыни, после чего их вооруженная мощь обращалась против Пуату. Стремительность эта ошеломляла историка-поэта Васа.
Как заспешил этот старый Анри, как помчался вперед:
Не уследишь: лишь мелькнет его тень, и тотчас пропадет.
Путь на три дня он — с войсками! — за день проходил.
Делает все, что захочет, — народ говорил.
Покрывая за день три «дневных урока», то есть дневных перегона так, что говорили, будто он перелетает по воздуху, Генрих грозой обрушивался на противника.
Весной 1174 года его сын Ричард почувствовал себя в довольно скверном положении. В частности, жители Лa-Рошели закрыли перед ним городские ворота, страшась скорой победы Генриха II и неминуемой расправы. Поэт Ришар лё Пуатевин (то есть Ришар из Пуату) с пафосом упрекал их: «Горе вам, богачи Ла-Рошели, заточившиеся в богатствах своих и прикрывающиеся привилегиями своими». Так восклицал он, воскрешая пророчества Мерлина[21]: «Ваши сокровища залепили очи ваши и вы ослепли. День грядет, когда в обителях ваших золото скроется под терниями и поверженные стены ваши, некогда высокие, порастут крапивою. Покайся, Ла-Рошель, да сжалится Господь над тобою». На самом же деле два барона, Гийом Мэнго де Сюржер и Портекли де Мозе, встали на сторону короля Англии. По этой причине Ричард укрылся в Сенте, сделав эту крепость своей главной твердыней.
Тем временем стало известно об аресте Алиеноры. Ее схватили случайно, когда она, переодевшись в мужское платье и покинув замок Фэй-ла-Винёз, уже готова была вместе с немногочисленной свитой из верных пуатуанцев пересечь границы королевства своего бывшего супруга Людовика Французского, у которого она, надо думать, намеревалась просить убежища. Ричард же был вынужден спешно покинуть Сент, а его отец не замедлил захватить эту цитадель, которую из-за ее круглой формы называли Капитолием. После этого Плантагенет окружил собор Сента, так что укрывавшиеся там шестьдесят рыцарей и четыреста оруженосцев перешли на положение военнопленных.
Генрих II весьма умело изображал из себя защитника законной власти: так, по жалобам аббатисы Нотр-Дам-де-Сент Агнессы де Барбезьё он восстановил ее мельницу, пострадавшую от вооруженных столкновений; почти везде, за исключением некоторых областей Бретани, он воздерживался от каких бы то ни было репрессий. Как раз тогда, когда Генрих занимался укреплением Ньорского донжона, Ричард укрылся в принадлежавшем Жоффруа де Ранкону замке Тельбур.
После этого, стремясь укрепить свое положение, Генрих II увез плененную супругу, а вместе с ней и весь тот маленький двор, который окружал ее в Пуатье. В него входили жены и невесты ее сыновей: Маргарита, Аделаида, Констанция Бретонская, обещанная Джеффри, и Алике де Морьенн, невеста Иоанна, а также граф и графиня Лестерские, граф Честерский и двое его младших детей, Джоанна и Джон. 8 июля 1174 года всех их погрузили на корабль в Барфлёре. Сойдя на берег в Саутгемптоне, король тотчас же направился в Кентербери, тем самым положив начало традиции, которой в течение долгих веков будут следовать короли Англии: государь провел ночь в молитве у гробницы Фомы Мученика, канонизированного папой в предыдущем году. Он встал в череду паломников, босым вступил в епископский град и все время пребывания в нем провел в посте, воздерживаясь даже от хлеба с водой.
Тем временем укрывшийся в Пуату Ричард первым осознал, что дальнейшее сопротивление становится бесполезным. Когда его отец в сентябре 1174 года вернулся в Пуатье, Ричард явился к нему безоружным и стал умолять о прощении, которое и получил тогда же, 23 сентября. Восемью днями позже два его брата, Генрих и Джеффри, последовали его примеру: мир между отцом и тремя его сыновьями был восстановлен.
В том же году Генрих Плантагенет созвал свою Рождественскую ассамблею в Аржантане, а затем направился в Пуату, чтобы заставить своих подданных вновь признать его власть и подчиниться его правлению. По договору, заключенному в Фалезе в октябре 1174 года, Ричард остался правителем этой провинции, но подвластным отцу. Ему причиталась часть доходов от сбора налогов и отдавалась в полное владение пара замков при условии, что они не будут превращены в крепости. Сенешалем провинции становился отныне тот самый Портекли де Мозе, который смог удержать Лa-Рошель в верности королю Англии, за что сохранил прежние и удостоился новых вольностей и привилегий.
Тем временем королева Алиенора была увезена в Винчестер, а затем в крепость Солсбери, где ей суждено было провести добрых десять лет под надзором преданнейших служителей короля, Ренуфа де Глянвилля и Ральфа Фиц-Стивена. «Скажи мне, о птица-орел о двух головах, поведай о местах пребывания твоего в то время, когда орлята твои вылетали из гнезд своих, дерзая воздевать когти свои на короля Аквилонского?[22]Это по наущению твоему, ведомо нам, восстали они на отца своего. Посему и унесли тебя сначала в пределы твои и удалили затем в землю тебе чуждую». Вот как восклицал, выражая пылкие свои чувства всегда неистовыми речениями, Ришар лё Пуатевин.
Глава третья «ДА-И-HET»
То, как повел себя Ричард после неудавшегося мятежа, может показаться нам странным: он изо всех сил старался вернуть все на круги своя. Разве не он прежде всего и более всего приобрел бы в случае победы? Разве не его первого облагодетельствовала бы вольностями его мать, тем паче что он, под ее водительством, уже успел выказать замечательную твердость, решительно выступив против своего отца в графстве Пуату. А теперь он явно вознамерился с тем же рвением воевать против своих недавних приверженцев и возвращать под руку английского короля даже то, что установленным порядком отходило к нему, Ричарду. Понятно, он совсем юн — семнадцать лет (восемнадцать исполнится в сентябре 1175 года), и в этом возрасте вроде бы простительно поддаваться чужим влияниям. Однако было бы слишком просто объяснять все его юношеской задиристостью и уж совсем неверно списывать перемены на нерешительность или даже боязливость и тем более попрекать его в неверности своему слову.
Да, он отличался порывистостью и не единожды за свою жизнь обескураживал других своей непоследовательностью. Его современники не обманывались на этот счет, а Бертран де Борн дал ему насмешливое прозвище «Ос et Non» («Да-и-Нет»), подчеркнув тем самым необычайную легкость, с которой Ричард подчас менял свои решения на противоположные в течение одного дня. Быть может, в этом и состоял самый большой его недостаток, ибо для человека, призванного править другими, подобное непостоянство чревато тяжкими последствиями. Его отец тоже был горяч и иногда впадал в неистовство, но, будучи государственным мужем, научился управлять своими порывами и, если было необходимо, умел охлаждать свой пыл. После сурового испытания, которое пришлось перенести Генриху II, когда все оставили его, после потрясшей его измены, он понял, что неверно вел себя с Ричардом, что жестоко оскорбил его. В соглашении с Ла-Рошелью, заключенном в Ле-Мане 2 февраля 1175 года, Генрих почел должным дважды упомянуть своего второго сына, всякий раз величая его графом Пуату. И Ричард вместе со своим братом Джеффри в том же городе Мане принес отцу оммаж, клятву верности, да и Генрих Младший сделал то же, хотя от него ничего подобного и не требовалось. Итак, сыновей удалось привести к полному повиновению, оставив им надежду на власть, которая подобала каждому в соответствии с его титулом. Лишь к Джеффри, под предлогом его юных лет, был приставлен доверенный человек короля Англии Ролан де Динан, обязанности которого определялись весьма туманно; самому же Джеффри позволялось пользоваться двумя своими замками и весьма значительным приданым своей супруги Констанции. На глазах у всех буря утихла, но удивление никак не уменьшилось: ведь месяц спустя, в июне, Ричард пошел войной на тех, кто провозгласил себя противниками его отца…
Первым делом он двинулся к Ажану. Сеньор Пюи-де-Кастильон, Арно де Бутевилль, укрепился в своем замке, но Ричард распорядился о сооружении осадных машин и управился с ним за два месяца. Тридцать рыцарей вместе с немалым числом оруженосцев попали в плен. Разгневанный столь длительным сопротивлением, граф Пуату велел срыть стены крепости и посыпать то место, где они стояли, солью — чтобы уж наверняка они не смогли вырасти вновь… Затем он предпринял ряд походов в Лимузен — против самых важных сеньоров, графа Вюльгрена Ангулемского в Ангумуа и Эймара Лиможского. Удалось ему это прежде всего благодаря брабантским наемникам отца. С этим войском он дал бой между Сент-Мэгреном и Бутевилем, взял город Экс, в котором пленил сорок рыцарей, державших осаду, и завоевал Лимож. Так он показал себя опытным воином и расчетливым полководцем.
В свою очередь епископ Пуатье и коннетабль Тибо Шабо разгромили у Барбезьё наемников, нанятых взбунтовавшимися баронами. Волей-неволей спокойствие вновь пришло в эти земли, а Генрих II мог подумать о созыве Пасхальной ассамблеи со своими тремя сыновьями.
Когда Ричард вернулся в Пуатье, к нему присоединился Генрих Младший, который тоже смирился и собирался совершить вместе со своей женой Маргаритой паломничество в Сантьяго-де-Компостела. 19 апреля 1176 года он прибыл в Онфлёр и был удостоен приема у короля Франции, после чего снова поспешил к Ричарду. Оба брата вместе осадили Шатонёф и после этого сразу же разошлись: быть может — так, по крайней мере, считали современники — между двумя юношами возникло соперничество — ведь оба одинаково притязали на блистательность, равно домогаясь признания своих подвигов… Оба были величественны и красивы, обоим была свойственна та рыцарственная щедрость, которая так легко, особенно у Генриха, оборачивалась расточительностью, а если принять во внимание их возраст да еще небольшую разницу в летах… что ж, очень может быть, что между ними действительно пробежала черная кошка. Раздоры между братьями — одно из наиболее исконных проклятий, издревле терзающих человечество: ведь драма Каина и Авеля следует в Библии сразу же за описанием первородного греха…
При этом Ричард не был злопамятен. Стоит упомянуть, что, следуя в Перигё, он велел построить в фьефе кухню графов Пуату для своего повара Алена; по сему случаю король устроил торжественную церемонию, очевидцами которой стали его важнейшие бароны: оруженосец Робер ле Муан, капелланы Жан и Жоффруа, письмоводитель Рауль де л'Опито, погребничий и главный виночерпий Журдэн, постельничий Бернар де Шовиньи, а также епископ Пьер де Перигё, сенешаль Пуату Гийом Мэнго и даже такой важный сеньор, как Ги де Лузиньян, о котором речь пойдет ниже.
Одно событие между тем стало определяющим в 1176 году. И это вовсе не те огорчительные ненастья, которыми так запомнился этот год (великий летописец Робер де Ториньи замечал, что от Рождества до Сретения Господня стояли холода и лежал снег, а 3 февраля, на этот раз в Нормандии, налетела неистовая буря, срывавшая крыши с домов и ломавшая деревья), и даже не голод, который охватил домены Анжу и Мэна (после апреля положение настолько ухудшилось, что Генрих II Плантагенет должен был доставлять свои запасы с острова на материк). Иное событие, много более приятное, выступило на первый план: бракосочетание Иоанны (Жанны), младшей сестры Ричарда, последнего ребенка Алиеноры и Генриха. В таком деле нельзя было обойтись без двух старших братьев, на которых возложили обязанность проводить юную сестру на юг Франции; ее жених, Гийом, король Сицилии, собирался встретить невесту в Сен-Жиль-дю-Гар — городке, который был знаменит как место паломничества к реликвиям святого Эгидия. Генрих Младший эскортировал девочку до Нормандии, где она 27 августа сошла с корабля на берег, а Ричард принял эстафету и сопровождал сестру в ее путешествии по Аквитании. Свадьбу отпраздновали в Палермо 9 ноября, и Сицилия обрела маленькую королеву, которой едва исполнилось одиннадцать лет; короновали ее в том же городе уже после нового года, 13 февраля 1177 года.
Епископ Норича, присутствовавший в свите невесты в качестве представителя епископа Винчестерского, сообщает нам некоторые подробности этого нелегкого путешествия. Нередко в пути случалось, что людям не хватало хлеба, а коням — овса. Овернь, через которую они проезжали, еще не оправилась от недавнего недорода, а в Балансе их обокрали. После этого епископу пришлось бросить лошадей в Генуе и взойти на палубу корабля в Порто-Венере, чтобы в гавани Гаэты соединиться с остальным эскортом. Море было ужасным. Между Италией и Сицилией пришлось плыть, полагаясь больше на весла, чем на паруса, а по прибытии епископ увидел, какая жестокая засуха царила на острове: на деревьях высохли все листья, а на виноградных лозах, казалось, не было ни единой завязи. Епископ повествует, как не единожды ему и другим сопровождающим невесту приходилось приспосабливаться к более чем скромным удобствам: постели, например, случалось стелить прямо на каменных плитах или на прибрежном песке. По дороге двое спутников епископа преставились, еще один человек тяжело заболел; сам епископ вернулся в Ноттингем совсем измотанным 24 декабря, как раз вовремя поспев к празднованию Рождества. Судя по его отчету, с подобными невзгодами в пути должны были справляться не только сопровождавшие принцесс или принцев, но и сами царственные путешественники; правда, тот год и в самом деле выдался особенно ненастным…
Все это время Ричард не упускал возможности прославиться военными подвигами. Так, он участвовал в атаках на замок Мулинёф, в котором закрепились несколько самых могущественных сеньоров Аквитании: Гийом Тейлефер с сыном, Вюльгрен, Эймар Лиможский, виконт Вентадурский и Эшивар де Шабане. Они сдались все сразу: Ричард, чтобы проверить их покорность, отправил их к отцу. Помимо прочего, он, вероятно, хотел вернуть себе отчее доверие. При этом он взял в залог несколько замков, в том числе Аршиак, Монтиньяк, Ла-Шез и Мерпин, а также город Ангулем.
В том же 1176 году, когда его отец праздновал Рождество в Ноттингеме вместе с Джеффри и Джоном, Ричард, к своему девятнадцатилетию, впервые созвал свою Рождественскую ассамблею в Бордо. Здесь, то ли по разговорам, ходившим в городе, то ли по рассказам своего старшего брата, он узнал про насилия, которые претерпевали паломники, направлявшиеся в Сантьяго-де-Компостела к мощам святого Иакова. Ричард незамедлительно собрался в новый поход и выступил на Дакс, где закрепились виконт Пьер с Сентулом, графом Бигорры. Взяв город, он напал на Байонну и за десять дней овладел ею, несмотря на упорное сопротивление, оказанное ему обороняющимся виконтом Арно Бертраном. Затем Ричард двинулся к границе Испании, осадил и взял замок Сен-Пьер и у границ Наварры стер с лица земли крепость Сиз, восстановленную басками и наваррцами, которые высматривали из этой твердыни проходящих пилигримов и грабили их. Наконец, он торжественно упразднил все обычаи, установившиеся в отношении паломников, направлявшихся в Сантьяго-де-Компостела, которые вынуждены были терпеть произвол, платить непомерные пошлины, даже если им повезло и они не подверглись предательскому нападению, когда двигались через ущелье, и их не ограбили, когда они перебирались вброд через горный поток.
Ричард мог не слишком спешить; ему надо было вернуться в Пуатье лишь к Сретению Господню, 2 февраля. Решив не тратиться зря, он отпустил своих наемников, но те, оставшись без жалованья, решили согласно обычаю заняться грабежом в Лимузене, прежде чем вернуться в свой родной Брабант. Епископ Жерар Лиможский пожаловался графу Пуату, вследствие чего 21 апреля произошел бой при Малеморе, каковое название само уже звучит мрачным пророчеством[23]: и в самом деле, около двух тысяч этих искателей приключений было перебито, вместе со своим предводителем, неким Гийомом ле Клерком.
***
Год 1177-й оказался ничуть не лучше предшествующего, хотя бы в смысле погоды: летописи того времени сообщают про небывалую сушь летом и осенью: засуха попалила хлеба, а виноград поспел много раньше, чем обычно, что нимало не пошло на пользу. Наоборот, сильные наводнения, вызванные нежданными и обильными дождями, сменились в ту зиму неистовыми бурями, одна из которых повлекла за собой страшное кораблекрушение у Сен-Валери, погубившее целую флотилию (тридцать кораблей), перевозившую вино из Пуату. Это случилось 29 ноября, накануне Дня святого Андрея, последнего предзимнего дня, когда можно было отправляться в дальние заморские путешествия.
И этот год тоже видел, как рождались распри между Генрихом Младшим и Ричардом. Прежде всего возник вопрос о женитьбе Ричарда. Вот уже семь лет его невеста Аделаида могла бы жить при английском дворе, коль уж она сделала партию при дворе в Пуатье. Почему не совершается бракосочетание, предусмотренное Монмирайскими соглашениями?
Французский король, здоровье которого всегда оставляло желать лучшего, хотел бы видеть будущее своих детей надежно обеспеченным. Когда Плантагенет вернулся в Руан, он застал там посланца от папы. Легат Пьер де Сент-Хризогон прямо потребовал от короля заключения брака согласно уговору. Надеяться на усердие самого короля особенно не приходилось — и это казалось довольно подозрительным, поскольку в свое время Генрих-отец чрезвычайно поспешил с женитьбой своего старшего сына (а ему и семи лет не было) на богатой наследнице, которой и вовсе исполнилось три года. Было более чем очевидно, что папа Александр III обращается к Генриху II по настойчивым просьбам Людовика VII. Генрих II попросил отсрочки, которую и получил, но на встрече с королем Франции в Иври, 21 сентября, ему пришлось дать согласие на бракосочетание, причем Аделаида получала в приданое Берри, тогда как ее сестра, Маргарита Французская, буде того потребует король Англии, возвращала бы свое приданое — Вексен.
Во время этой встречи оба короля договорились о совместном крестовом походе, как говорили в то время, оба приняли крест. Новости, приходившие из Святой земли, не радовали; чего стоили одни только страшные землетрясения, особенно в Сирии (и это вдобавок к тому, что еще за несколько лет до этого, 29 июня 1170 года, были непоправимо разрушены знаменитые крепостные стены Антиохии и обратились в развалины Дамаск и Триполи). Но хуже всего, во всяком случае для дела франков в Святой земле, были вести о здоровье юного короля Балдуина IV, которого поразила проказа.
Тема замужества Аделаиды время от времени возникала в беседах между королями Франции и Англии, но Ричард никак не показывал, чего же, собственно, он сам хочет. Судя по его последующим неоднократным попыткам вступить в брак, Ричард явно не считал, что между ним и юной Аделаидой существуют какие-то обязательства.
Как раз по причинам матримониальным и началась вражда между Ричардом и Генрихом Младшим… Рауль де Деоль, один из главных вассалов королевства Плантагенетов, умер в Святой земле в 1176 году, оставив наследницей свою трехлетнюю дочь Денизу. Члены его семьи должны были, согласно феодальному праву, доверить ее опеку Генриху II, но отказались от этого. Напротив, они стали укреплять замок Деоль, и в конце концов Генрих II поручил постращать обитателей замка не Ричарду, который был их сеньором, но Генриху Младшему. Тот захватил Шатору, но не нашел там маленькой Денизы, которую родня укрыла от возможных попыток похищения. Предприятие, таким образом, провалилось и нисколько не содействовало восстановлению уже подорванного согласия между братьями. Уж не того ли и добивался Генрих II? От такого предположения нельзя просто отмахнуться. Тяга Генриха II к самовластию с годами только росла, а события, с которыми ему приходилось сталкиваться, лишь утверждали в нем веру в первостепенное значение того тезиса, который впоследствии провозгласит Макиавелли: разделяй, чтобы властвовать.
Череда последовавших происшествий показала, что Генрих укрепился в своем убеждении; пока же он сам взялся за дело и вскоре добился от сеньора Ла-Шатра согласия на то, чтобы Дениза была выдана замуж за одного из его баронов, Бодуэна Реверского, а в приданое получила бы фьеф Шатору. Быть может, у Ричарда были какие-то личные планы на это дитя и ее приданое; быть может, его отец тоже имел какие-то виды, ибо его замыслы насчет Морьенна потерпели крах по причине смерти юной Алике, обещанной Иоанну Безземельному.
Время шло, и то и дело случались различные происшествия, касавшиеся бракосочетаний и наследств. Они бывали трагичными. Так, еще один вассал герцогства Аквитанского, Одебер, граф де ла Марш, застал свою жену, прозванную Маркизой, с неким рыцарем. В ярости он напал на рыцаря и убил его, после чего прогнал жену; та, оставшись одна с детьми, вскоре умерла, а Одебер, простившись со своим графством, отправился паломником в Святую землю. Возвратившись, граф имел решительное намерение оставить мир и передал свои земли Генриху II торжественным актом, совершенным в аббатстве Гранмон в присутствии архиепископа Бордо и епископа Пуатье. Генрих II был щедр к этому аббатству и все чаще одаривал его. В конце концов была оформлена сделка с уплатой пяти тысяч марок серебром, 20 мулов и 20 лошадей для парадного выезда. Лузиньянцы возроптали — они не могли упустить такой повод выразить недовольство и хотели, чтобы исчезновение графства Ла-Марш принесло выгоду им…
* * *
В такой вот умиротворенной атмосфере в том же 1177 году Генрих II созвал свою Рождественскую ассамблею в Анжере. Праздник выдался на славу. Все три сына присутствовали на нем. Ричард покрыл себя славой в Пуату; на этот раз в полном согласии с отцом он обратил свое оружие против графа Вюльгрена Ангулемского, затем против его союзника Эймара Лиможского. По примеру самого Генриха II Вюльгрен нанял солдат в Брабанте, и полчища наемников стали опустошать страну. Подобное использование ландскнехтов за двести лет предвосхитило для Франции бедствия Столетней войны. Дабы еще раз обуздать этих грабителей, епископ Пуатье Иоанн Прекраснорукий поднял на ноги добровольцев, которые, соединившись с силами Ричарда, уничтожили наемников у Барбезьё; вслед за тем и замок Лимож тоже был осажден и взят графом Пуату, который после этого поспешил на встречу с отцом в Берри. Последнему же предстояла новая встреча с Людовиком VII в Грасэ. Она прошла в обмене любезностями, но ни к чему не привела, особенно в отношении Оверни, участь которой осталась неопределенной. В следующем году мы вновь видим Ричарда подле отца: в преддверии Великого поста 19 марта 1178 года он присутствовал на освящении монастыря Бек-Эллуан в Нормандии. Робер де Ториньи, настоятель аббатства Мон-Сен-Мишель, упоминает об участии в этом торжественном действе и обоих королей Генрихов, старшего и младшего.
Лимузенцы, однако, по-прежнему не унимались, используя для волнений любой религиозный повод. Восстания, поднятые по наущению самой Алиеноры, оставили заметный след. Так, в Лиможе каноники избрали епископом Себрана Шабо, хотя его родные участвовали в беспорядках 1173 года. Это избрание долго утаивали, и объявили о нем всенародно лишь после того, как каноники уверились, что Генрих II и в самом деле вернулся в Англию. Разгневанный Генрих поручил Ричарду наказать священнослужителей за такое поведение. Что же, опять разлад между Плантагенетом и Церковью? Так оно и было, правда, это столкновение оказалось куда менее серьезным, чем раздор в Кентербери. Ричард лично озаботился разгоном капитула, после чего в соборе Лиможа литургию не служили два года. Тем временем сам папа посвятил Себрана Шабо в сан архиепископа Буржского. Дело затянулось, пока Генрих II, вновь оказавшийся в Гранмоне в 1180 году, не отказался прямо признать архиепископский сан Себрана. Ричард, должно быть, упирался не так сильно, как его отец; известно, например, что он даровал охранную грамоту монахам Солиньяка, тем самым, которые выбирали Себрана.
Затем Ричард направился в Страну Басков. На этот раз его заботила не столько безопасность пилигримов, идущих в Сантьяго-де-Компостела, сколько необходимость покончить с распрей между жителями Дакса и графом Бигорры Сентулом; последнего даже заключили в темницу. Король Арагона Альфонс II поручился за него. Ричард вернул ему свободу, но забрал в залог две крепости. Затем он даровал или возобновил различные привилегии городу и жителям Байонны в присутствии их епископа Петра Эспелетского и их графа Арнаута Бертрана.
В том году Рождество праздновали в Сенте, с торжественной ассамблеей, на которую явилось достаточно много вассалов, несмотря на чрезмерную суровость выдавшейся зимы. Хватало и обильных снегопадов, а местами и наводнений, особенно в округе Лe-Ман, где разбушевавшаяся вода уносила мосты, дома, мельницы.
На празднике в Сенте обращало внимание отсутствие одной фигуры: не приехал Жоффруа де Ранкон. Ему полагалось хранить суровость, коль уж он встал на сторону Ричарда с Алиенорой, когда те подняли мятеж; теперь, увидев, как этот самый Ричард живо переметнулся на сторону своего отца, он обратил свое оружие уже против него. Не захотелось ли старинному и верному приверженцу Алиеноры преподать урок Ричарду? Разве это не из-за него Ричард всегда оказывался в тени? А его отступничество — что это, если не вызов? Миновав Сентонь, он напал на замок в Понсе, бесплодная осада которого затянулась до Пасхи. Граф Пуату преуспел больше, разорив замок Ришмон, а затем атаковав ряд других, не столь важных укреплений: Жансак, Марсийяк, Гурвилль, Анвилль… Сегодня нельзя не удивиться: сколько же замков понастроили в этих краях! Судя по тому, что осталось от той эпохи, расстояние от замка до замка никак не превышало десяти или пятнадцати километров. Радиус действия замка, если так можно выразиться, простирался на семь-восемь километров на равнине; это в среднем, ибо не так уж и редко случалось, что каким-то замком владели, как фьефом, совместно несколько сеньоров.
После этого Ричард пошел на Тайбур, главный фьеф Ранкона; в этом замке его мать, тогда еще совсем юная, провела свою первую ночь с королем Франции Людовиком VII. Жоффруа сдался 8 мая, когда Ричард проник внутрь кольца укреплений. Вот еще один подвиг, ведь тройная крепостная стена считалась тогда непреодолимой. В конце концов Жоффруа сдал все свои замки, и некоторые из них были даже снесены, включая Понский замок. Графу Вюльгрену Ангулемскому ничего не оставалось, как тоже сдаться, уступив свою твердыню Монтиньяк, которую постигла та же участь. Мятежному графу пришлось уволить наемников, которых он набирал из басков или наваррцев. Те отправились в свои края, не без грабежей, конечно; особенно пострадал Бордо.
Вскоре после этого Ричард решил вновь посетить Англию. Отец посулил ему титул герцога Аквитанского со всеми полагающимися полномочиями, что не могло не огорчить Алиенору. После своего поражения она вот уже почти пять лет пребывала под неустанным надзором. Генрих II хотел развестись с нею. В 1175 году он весьма обходительно принимал в Вестминстерском дворце папского легата, который получил в дар великолепных лошадей; Генрих надеялся снискать его благоволение. Впрочем, прекрасная Розамунда, на которой король хотел жениться, умерла на следующий год (в 1176-м); с ее кончиной угасла и страсть, возможно, последняя в жизни короля, хотя, как мы увидим, впоследствии у Плантагенета будет еще одно, более скромное увлечение.
Генрих II стал домогаться от супруги отказа от прав на герцогство Аквитанское в пользу Ричарда. Это не шло вразрез с планами королевы, потому что она и сама думала о том же. Но она, конечно, не намеревалась содействовать королю в его планах; в этом случае она должна была бы отказаться от немалой доли влияния на сыновей, которое переходило к ее супругу. Более чем кто бы то ни было еще, Алиенора знала непостоянный нрав своего сына и в сложившихся обстоятельствах нимало не пеклась об усилении его власти, за которой она угадывала власть того же Генриха. Похоже, что мать находилась тогда в ссоре с сыновьями; впрочем, разлад этот оказался временным: прошло три года, и в 1182 году состоялось примирение Алиеноры и трех ее сыновей.
Ричард переправлялся через Ла-Манш, дабы украсить себя именованием «герцога аквитанцев и графа пуатуанцев». Именно под этим двойным титулом он отправился, вместе со своими двумя братьями, в Реймс на помазание на царство юного французского короля Филиппа Августа на День Всех Святых (1 ноября 1179 года). Отец его, Людовик VII, не присутствовал в соборе; здоровье его становилось все более шатким: его разбил односторонний паралич. Но он, по крайней мере, мог быть доволен тем, что смог подготовить коронацию сына, своего наследника, столь долгожданного, что при рождении тому дали прозвище Богоданный. Церемония поначалу была намечена на 15 августа, но неожиданно случилось странное происшествие: когда двор остановился на привал в Компьене, по дороге в Реймс, Филипп с несколькими молодыми сеньорами из своей свиты пожелал поохотиться в изобилующих дичью окрестных лесах и, слишком увлекшись гоном, оторвался от своих товарищей и заблудился. Должно быть, он бродил по лесу несколько часов — наступала ночь, а он был один в этом страшном лесу; в конце концов на него набрел некий угольщик, однако принц до того перепугался, что дело окончилось нервным срывом. Несколько дней принц оставался безучастным ко всему, пребывая буквально на грани между жизнью и смертью. По всему королевству устраивались молебны и крестные ходы. Людовик VII дошел до того, что запросил у Генриха II разрешения отслужить молебен об исцелении своего наследника в Кентербери, у гробницы Томаса Бекета. По его возвращении Филиппу стало лучше, и была назначена новая дата помазания на царство: День Всех Святых. На церемонию пригласили троих сыновей Плантагенета, а Генриху Младшему было вменено в обязанность шествовать в кортеже своего кузена и нести корону Франции. По такому случаю он был формально возведен в достоинство сенешаля Франции. Вследствие этого Генрих оказался подле короля и резал для него мясо на праздничном пиршестве, устроенном после церемонии. Королю Филиппу, второму носителю этого имени, не исполнилось еще и пятнадцати лет. Будучи заметно моложе трех английских — или, скорее, анжуйских — баронов, он, однако, выглядел зрелым и решительным, и это впечатление сохранялось впоследствии, на протяжении всего царствования. Рождественская ассамблея в этом году собралась в Винчестере, в Англии.
Тем временем бракосочетание Ричарда с наследницей французского престола Аделаидой уже перестало быть предметом оживленных толков. Людовик VII так и не смог получить окончательного и решающего обещания от Плантагенета. (Он умер 18 сентября 1180 года, не успев осуществить своего горячего желания устроить судьбу собственных детей.) Ричард же, судя по двум попыткам обратить свой взор в сторону, не считал себя более обязанным внушать обманчивые надежды. Первый раз он пожелал взять в жены Маго, дочь Вюльгрена Тейлефера, богатую наследницу, за которой в приданое давали графство Ла-Марш. Но она умерла в 1180 году; вторая попытка вступить в брак, на этот раз с дочерью императора Фридриха Барбароссы, тоже провалилась, и по той же причине: девушка скончалась. Тем временем Генрих II, встречаясь с юным королем Филиппом Августом, уходил от прямых вопросов, ограничиваясь невнятными предположениями, что, мол, Аделаида непременно обвенчается с «кем-то из его сыновей». Похоже, что малопристойная шумиха из-за связи, якобы возникшей между королем Англии и молодой французской принцессой, поднялась не на пустом месте. Что же касается брака Ричарда с Аделаидой, то он останется яблоком раздора между двумя королевствами, поводом для вновь и вновь вспыхивающей вражды. Впрочем, Ричарда, кажется, и не слишком увлекали на путь супружества, наверное, полагая, что принцесса, соблазненная отцом, вряд ли стремится выйти замуж за сына, да и едва ли это замужество прибавит ей счастья — тем более что Ричард и в любви, похоже, вел себя почти так же, как в политике, оправдывая свое прозвище «Да-и-Нет»… Так в точности и неизвестно, когда он, благодаря связи с одной из аквитанских девиц, обзавелся незаконнорожденным сыном Филиппом.
Как раз в это время экс-трубадур Бертран де Борн (тот самый, который дал прозвище Ричарду) стал появляться в окружении Генриха Плантагенета, где общался не только с двумя сыновьями короля, но и с его дочерью Матильдой, вышедшей замуж за Генриха Саксонского. Бертран был мелким феодалом; ему принадлежал замок Отфор, сохранившийся до наших дней, несмотря на многократные перестройки, пожары и тому подобное. Это был человек весьма своеобразный, не слишком богатый и довольно безалаберный, зато замечательный поэт и свирепый забияка: живи он на несколько столетий позже, он вполне мог бы стать бравым мушкетером, вроде тех, что заполонили собой сразу и нашу историю, и нашу беллетристику.
Как раз с одного из посещений Матильды Саксонской и ее супруга и началась известность, а потом и слава Бертрана де Борна. Отношения герцога Генриха Саксонского с императором Фридрихом всегда оставались неустойчивыми — Генрих возглавлял Брауншвейгский дом, и в этом качестве открыто притязал на императорский сан, соперничая с Гогенштауфенами. В результате он подвергся ссылке и должен был удалиться в изгнание; Генрих прибыл с супругой в Нормандию в сопровождении пышного двора в добрых две сотни немецких баронов. Матильда забеременела в четвертый раз, и Генрих пожелал совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела. Он обосновался в Аржантане; там у Матильды родился сын, умерший вскоре после рождения (пятого сына она родит в Винчестере в 1184 году).
В сопровождении Бертрана де Борна Ричард отправился в гости к сестре и познакомился со своим шурином и со старшим его сыном Оттоном, которому суждено будет занять весьма значительное место в увлечениях и жизни Ричарда. Совершив многочисленные поездки в Перигор, Лимузен и в Гасконь, где решительно невозможно было навести хоть какой-то порядок и обеспечить безопасность паломников, он успешно занял Лектур и Сен-Север, после чего даровал прощение графу Вивьену, ставшему рыцарем Ричарда на Успение, 15 августа 1181 года. Ричард старался также восстанавливать справедливость и разрешать всяческие несогласия в пользу монастырей. Так, аббату обители в Орбестье — монастыря, основанного его прадедом с материнской стороны Гильемом Трубадуром, — он вернул былые права на Тальмонский лес. Точно так же лес в Севре был возвращен аббатству Сен-Мексан — а леса в то время значили необычайно много, и не только потому, что там можно было рубить дрова и заготавливать древесину, но еще и потому, что лес помогал прокормить скотину, которая, поедая как траву, так и молодые побеги, не давала превращаться в непроходимые чащи просекам и дорогам.
Затем Ричарду пришлось пойти войной на Перигор, чтобы наказать за непослушание графа Эли Талейрана. Ему удалось отнять сначала Эксидёйль, потом Пюи-Сен-Фрон, последний с помощью короля Арагона Альфонса II и графини Эрменгарды Нарбоннской — кстати, знаменитой в то время поэтессы — и обоих Генрихов, короля Англии и Генриха Младшего. Ричард не только обязал графа Перигорского подчиниться, но и забрал у него замок в Перигё, стены которого были тотчас срыты; двух сыновей графа, Ги и Гийома (позже у последнего появится прозвище Паломник), Ричард взял в заложники. Чтобы доказать свое стремление к миру, Ричард тогда же вернулся в Пуату и на какое-то время занялся охотой; продолжая традиции герцогов Аквитанских, он устроил два пышных празднества, собрав главнейших сеньоров во главе с Жоффруа Лузиньяном, Гийомом Лезейским, Раулем Молеонским, Эмери Туарским, к которым присоединились и другие.
В том же 1182 году Генрих II собрал на Рождество роскошную ассамблею в Кане, на которую пригласил и троих сыновей. Ему совсем не хотелось, чтобы каждый из них вздумал собрать порознь своих вассалов, и, как всегда, озабоченный сохранением своего авторитета, король решил предотвратить нежелательное развитие событий, тем более что у него произошло несколько стычек с Генрихом Младшим, опять домогавшимся своих королевских прав.
Спустя некоторое время случился скандал, связанный с именем Матильды Саксонской. Бертран де Борн, сопровождавший своего сеньора, решил, что сможет угодить, избрав Матильду своей Дамой. Посему он принес Даме клятву поэта — два стихотворения, славившие ее под именем Елены: «…веселая, милая Лена», то есть поэт уподоблял Матильду Елене Троянской. Восприняты эти стихи были, однако, без всякого восторга.
Бертран почувствовал себя чрезвычайно уязвленным и отомстил, описав двор в Аржантане как место дурное и зловещее, осиянное лишь красотою «Лены».
Нельзя сказать, впрочем, что Генрих Лев держал трубадуров в ежовых рукавицах: когда наконец он вернулся в свое отечество, он привез с собой из Франции экземпляр «Тристана и Изольды». Это произведение было затем переведено на немецкий язык одним из верных людей герцога, Айльхардтом фон Обергом, и широко распространило за Рейном вкус к западной словесности, что породило волну куртуазной поэзии, названной движением миннезингеров. Но как раз со времени указанного столкновения Бертран де Борн сблизился с Генрихом Младшим и связал с ним свою судьбу поэта и рыцаря, более или менее странствующего.
* * *
Тем временем Генрих II, отбиваясь от притязаний своего старшего сына, пожелал, чтобы младшие, Ричард и Джеффри, присягнули ему как своему королю. Оба, однако, ответили отказом. Джеффри, похоже, еще можно было переубедить, но Ричард заупрямился. Тем временем Бертран де Борн сочинял свои сирвенты, воинственные стихотворения, которые, естественно, ни к чему доброму не приводили, а лишь сеяли новый разлад, усугубляя несогласия, раздиравшие лоно семьи.
Бертрану все время казалось, что слишком уж миролюбивы принцы, что недостает им воинственного пыла, и он подослал своего жонглера, Папьоля, к «юному королю»:
Папьоль, скорее поспеши
К Младому Королю,
Он все проспит — так и скажи…
Узнав же, что король Генрих-старший собирается поддержать Ричарда, Бертран начинает попрекать Генриха Младшего тем, что отныне он — принц без земель и «король никчемных»:
Король негодных — звать тебя,
Ты — Генрих без земли[24].
После чего последовала целая череда нестроений, причем то один, то другой из сражающихся соперников прибегал к помощи наемников. Как всегда, война вследствие этого ужесточалась, а надежды на мир становились призрачными, ибо в те времена услуги наемников далеко не всегда оплачивались достаточно щедро, почему они и предпочитали заботиться о себе сами, возмещая скупость работодателей грабежами и сея среди населения ужас. Весной 1183 года первейшей задачей Ричарда стало как раз рассеяние таких хищных орд, заполонивших Лимузен; то были баски, одного звали Раймон ле Брюн, а его племянник носил имя Гийом Арно. Хронисты рассказывают, что Ричард ослепил восемьдесят человек из этой банды.
Как раз в это время граф Эймар Лиможский возобновил былую вражду; вместе с виконтом Раймоном Туренским он захватил Иссуден и осадил Пьер-Бюффьер. Все эти битвы, очевидно, были связаны с угрозами Ричарду со стороны Генриха Младшего и Джеффри, так что положение складывалось нешуточное. Отец решил вмешаться в ссору сыновей; вскоре он оказался среди осаждающих Лиможский замок. Ричард не замедлил присоединиться к нему; тогда Генрих Младший воззвал к королю Французскому Филиппу Августу, и тот прислал наемников, с помощью которых «юный король» захватил
Сен-Леонар-де-Нобла. Чтобы наемники не остались без оплаты, он не побоялся сам пуститься в грабежи, и какие! Он зачерпнул из сокровищницы Сент-Марсьяль-де-Лимож, правда, не без расписки, оставленной им вместо заимствованных монет и драгоценностей на сумму 22 тысячи лимузенских су! Затем, видимо войдя во вкус, он сотворил то же с сокровищами Гранмона. Уж не вздумал ли этот феодальный сеньор, король Англии, отвоевывающий свои права на корону, превратиться в сеньора-разбойника?
Именно тогда, в конце мая, «юный король» подхватил некую хворь, о природе которой хронисты ничего точного не сообщают и от которой не помогали никакие снадобья. В прекрасном замке города Мартель, сохранившемся до наших дней как впечатляющий памятник XII века, на границе с Дордонью, Генриха Младшего постигла Божья кара. Он исповедовался в своих грехах, повелел родным и приближенным исправить все сотворенные им несправедливости и отправил епископа Ажанского к Генриху II с мольбой о прощении. Тот, поколебавшись немного и спрашивая себя, уж не становится ли он жертвой какой-то новой уловки, отыскал в своей сокровищнице очень красивое золотое кольцо, украшенное драгоценным сапфиром, и вручил его епископу, прося передать кольцо сыну в знак прощения. Когда епископ вернулся, юный принц уже был при смерти. Взяв кольцо, он надолго поднес его к губам перед тем, как надеть на палец; затем, повернувшись к Гийому ле Марешалю, не отходившему от него ни на шаг, попросил совершить за него то паломничество в Иерусалим, которое он поклялся совершить сам. Затем распределил свое имущество между приближенными, велел посыпать пеплом плиту так, чтобы получился крест, и, оставшись в простой тунике, по приятии Святых Даров и по помазании освященным елеем, угас.
Трогательнее всего в повествовании об этой кончине то место рассказа, где говорится о некоем монахе, обратившем внимание умирающего на красивый перстень, который остался у него на пальце после раздела имущества между нищими, духовенством и родными. Генрих отвечал ему: «Это кольцо я берегу не из жажды обладания, но чтобы засвидетельствовать пред Судией моим, что отец мой простил меня и дал мне сие в знак сердечного прощения своего». И добавил, что кольцо можно будет снять с пальца его, как только он испустит дух. Но и после того как он навсегда смежил веки, все попытки снять перстень с пальца оказались тщетными. Все поняли, что это знамение: Бог принял и утвердил отчее прощение, дарованное сыну. Произошло это 11 июня 1183 года.
Млат рухнул, показалось мне,
И вмиг исчезли в вечном сне
Вся доблесть и все доброхотство,
Все вежество, все благородство,
читаем в «Жизнеописании» Гийома Марешаля, который собирался в Святую землю, дабы исполнить обет «юного короля».