ЧАСТРВТОРРђРЇ СОЛР6 страница
Обитатели Армады говорили на понятном ей языке. Беллис узнавала корабли, хотя они и были переоборудованы и перестроены. Здесь были деньги и правительство. Что касается нового календаря и терминологии, это она могла выучить. Новообретенная, паразитическая архитектура была странноватой, но понятной. Но в этом городе вампирам не было нужды прятаться и кормиться тайно — они могли свободно выходить по ночам, могли властвовать.
Беллис осознала, что ее культурные ориентиры здесь неприменимы, и не уставала корить себя за собственное невежество.
Р’ каталоге научных трудов Беллис принялась быстро перебирать расставленные РІ алфавитном РїРѕСЂСЏРґРєРµ карточки Рё наконец нашла РёРјСЏ Роганнеса Тиарфлая. Некоторые его РєРЅРёРіРё имелись РІ нескольких экземплярах.
«Если Любовникам, РІ чьей власти СЏ нахожусь, так СѓР¶ понадобился Роганнес, — думала РѕРЅР°, переписывая шифры его РєРЅРёРі, — то СЏ должна проникнуть РІ РёС… мысли. Постараемся понять, что же РёС… так взволновало».
Одна из книг была выдана, зато другие имелись в наличии. Будучи работником библиотеки, Беллис имела право брать книги на дом. …
Было холодно, Рё РѕРЅР° направилась РїСЂСЏРјРёРєРѕРј РґРѕРјРѕР№, РјРёРЅСѓСЏ людские толпы, РїРѕРґ скоплениями шумливых армадских обезьян РЅР° мачтах, РїРѕ раскачивающимся мосткам Рё палубам, РїРѕ приподнятым улицам РіРѕСЂРѕРґР°, над волнами, что полоскались РІРЅРёР·Сѓ, между судами. Было очень холодно, Рё небеса осипли РѕС‚ свиста. Р’ сумочке Беллис лежали «Хищничество РІ прибрежных водах Железного залива», «Анатомия сардула», «Записки Рѕ животных», «Теории мегафауны» Рё «Транспланная жизнь — проблема для натуралиста» — творения Роганнеса Тиарфлая.
Она допоздна просидела у печки, свернувшись калачиком, а за окном холодные облака гасили лунный свет. Беллис читала при свете лампады, переходя от книги к книге.
В час ночи она посмотрела в окно, на темное скопление кораблей.
Кольцо буксиров вокруг города продолжало свой труд.
Беллис думала обо всех кораблях Армады, находящихся в море, об ее посланцах, пиратах, облагавших данью встреченные по пути корабли и земли. Они проходили по морям тысячи миль и наконец возвращались, нагруженные трофеями: несмотря на перемещение города, они какими—то загадочными способами находили его.
Наускописты Армады следили за небом и по незначительным переменам в нем получали данные о приближении кораблей, так что буксиры могли оттащить город в сторону, чтобы его не увидели. Случалось, этот метод не срабатывал, тогда иностранные корабли перехватывались. Затем их либо приглашали совершить торговый обмен, либо уничтожали. Правители владели некой тайной наукой, которая позволяла им всегда знать, чьи корабли приближаются, и приветствовать своих.
Несмотря на позднее время, из некоторых кварталов еще доносились звуки работающих мастерских, заглушающие биение волн и ночной зов животных. Сквозь переплетение канатов, сквозь деревянные планки, мешавшие видеть (словно царапины на гелиотипе), Беллис все же различала очертания судов в кормовой части Армады, где покачивалась платформа «Сорго». На протяжении нескольких недель из ее вершины вырывались пламя и облака магических выбросов. Каждую ночь звезды вокруг нее меркли на своих местах в лучах сероватого, тусклого света.
Теперь это закончилось. Облака над «Сорго» были темны. Пламя погасло.
Впервые со дня прибытия в Армаду Беллис перебрала свои вещи и вытащила забытое письмо. Она уселась у печки и на какое—то время замерла в нерешительности с авторучкой перед сложенным листом бумаги. А потом, рассердившись на собственную неуверенность, начала писать.
Хотя Армада двигалась, пусть и медленно, на юг, в теплые воды, несколько дней стоял лютый холод. С севера задували ледяные ветра. Деревья и плющ, миниатюрные сады, украшавшие корабельные палубы, стали хрупкими и почернели.
Перед самым началом холодов Беллис увидела, как на границе акватории порта резвятся киты. Прошло несколько минут, и они внезапно приблизились к Армаде, потом ударили по воде огромными хвостами и исчезли. Почти сразу же после этого стало холодно.
В городе не было ни зимы, ни лета, ни весны — вообще никаких сезонов, одна только погода. В Армаде погода зависела не от времени года, а от местоположения города. Если Нью—Кробюзон в конце года бывал засыпан снегом, то армадцы в это время могли наслаждаться теплом в Жарком море или же спать, закутавшись в одеяло, пока моряки в теплых куртках медленно буксировали их к Немому океану, где температуры кробюзонцам показались бы мягкими.
Маршруты Армады определялись соображениями пиратства, торговли, сельского хозяйства, безопасности и другими, более туманными. Город не выбирал погоду.
Постоянные перемены климата плохо сказывались на растительности. Флора Армады выживала благодаря магии, удаче, случаю, а также породе. Многовековая селекция позволила вывести быстрорастущие и погодоустойчивые сорта, способные выживать в широком диапазоне температур. Урожаи собирались нерегулярно.
Посевные площади на палубах укрывались от непогоды и искусственно освещались. В старых влажных трюмах располагались плантации грибов и шумные вонючие стойла, набитые поколениями выносливых животных — порождений инбридинга. Под городом были подвешены проволочные клетки, наполненные ракообразными и рыбами, а также плоты— на них выращивались всевозможные водоросли, в том числе целебные.
РЎ каждым днем Флорин РІСЃРµ лучше Рё лучше РіРѕРІРѕСЂРёР» РЅР° соли Рё РІСЃРєРѕСЂРµ стал проводить больше времени СЃ коллегами. РћРЅРё заходили РІ таверны, игровые залы РІ глубине гавани Базилио. РРЅРѕРіРґР° Рє РЅРёРј присоединялся Шекель, который был рад разделить компанию СЃРѕ взрослыми, РЅРѕ чаще РѕРЅ РІ одиночестве отправлялся РЅР° «Кастор».
Флорин знал, что Шекель ходит к женщине по имени Анжевина. Она была служанкой или телохранителем капитана Тинтиннабулума, и Флорин еще ни разу не видел ее. Шекель, по—мальчишески запинаясь, рассказал о ней Флорину; тот слушал увлеченно и снисходительно, с грустью вспоминая собственную юность.
Шекель все больше и больше времени проводил со странными, увлеченными чем—то охотниками, которые жили на «Касторе». Как—то раз Флорин решил проведать его там.
Спустившись РїРѕРґ палубу, Флорин оказался РІ чистом темном РєРѕСЂРёРґРѕСЂРµ, РєСѓРґР° выходили двери кают — РЅР° каждой имелась табличка СЃ именем обитателя. Флорин принялся читать: РњРћР”РРЎРў, ФАБЕР, РђРГЕНТАРРРЈРЎ. Жилища товарищей Тинтиннабулума.
Шекеля он увидел в столовой вместе с Анжевиной.
Флорин был потрясен.
По его прикидке, Анжевине перевалило за тридцать, и, кроме того, она оказалась переделанной.
Шекель не говорил ему об этом.
Ноги Анжевины кончались бедрами. Она возвышалась, наподобие удивительной ростральной фигуры, над тележкой на паровой тяге. То был тяжелый гусеничный возок, наполненный углем и дровами.
Флорин сразу же понял, что она — не уроженка Армады. Переделки такого рода были слишком грубыми, причудливыми, неэффективными и жестокими, а потому осуществлялись только в виде наказания.
Он почувствовал расположение к Анжевине за то, что она мирится с капризами парнишки. Потом он увидел, с какой любовью она разговаривает с Шекелем, как наклоняется к нему (под странным — из—за повозки — углом), как заглядывает ему в глаза. РФлорин, потрясенный вновь, замер.
Флорин оставил Шекеля его Анжевине. РћРЅ РЅРµ спрашивал, что РїСЂРѕРёСЃС…РѕРґРёС‚. Шекель, попавший РІ РІРѕРґРѕРІРѕСЂРѕС‚ новых для него чувств, вел себя как мальчик Рё мужчина одновременно — то становился хвастливым Рё самодовольным, то, охваченный сильными чувствами, был тише РІРѕРґС‹, ниже травы. РР· немногословных рассказов Шекеля Флорину стало известно, что Анжевина попала РІ плен около десяти лет назад. Корабль, РЅР° котором РѕРЅР° находилась, как Рё «Терпсихория», держал путь РІ Нова—Рспериум, Рё Анжевина тоже была РєСЂРѕР±СЋР·РѕРЅРєРѕР№.
Когда Шекель возвращался домой в маленькие комнатки на левом борту старого судна, превращенного в мастерские, Флорин поначалу испытывал уколы ревности, а потом — раскаяние. Он исполнился решимости, насколько возможно, держаться за Шекеля, но не ограничивать его свободу.
Образовавшуюся пустоту он пытался заполнить, находя новых друзей. Он стал больше времени проводить с коллегами. Среди портовиков царил дух товарищества. Флорин участвовал в их непристойных шутках и играх.
Они открылись ему, приняли его в свой круг, рассказывая самые разные истории.
Он был новеньким, что давало им повод вернуться к старым историям и слухам, которые они слышали уже тысячу раз. Кто—нибудь упоминал про мертвые моря, кипящие приливы или короля мурен и обращался к Флорину. «А ведь ты, наверно, не слышал еще про мертвые моря, Флорин, — говорил он (или она). — Так вот, я сейчас тебе расскажу…»
Флорин Сак выслушивал самые необыкновенные истории морей Бас—Лага, легенды пиратского города и Саргановых вод. Он узнал о чудовищных штормах, пережитых Армадой, узнал, откуда взялись шрамы на лицах Любовников, как Утер Доул расшифровал код вероятности и нашел свой непобедимый меч.
Он был рядом с ними, когда случались счастливые события — свадьбы, рождения, карточные выигрыши. Ркогда беды — тоже. Однажды после несчастного случая у женщины—какта отрезало полруки куском стекла: все сбросились, и Флорин отдал, сколько мог, флагов и глаз. В другой раз весь квартал погрузился в скорбь, узнав, что один из кораблей Саргановых вод, «Угроза Магды», затонул около пролива Огненная вода. Флорин горевал вместе со всеми, и его печаль не была притворной.
Рхотя ему нравились новые товарищи, а таверны и дружеские застолья были приятным времяпрепровождением (и к тому же позволяли совершенствоваться в языке), его донимала постоянная атмосфера полупризнанной секретности. Он никак не мог понять — для чего все это.
Работе подводных механиков сопутствовали определенные тайны. Что это были, например, Р·Р° очертания, время РѕС‚ времени видневшиеся позади СЂСЏРґРѕРІ цепных акул, — очертания, неясные из—за магических (СЃСѓРґСЏ РїРѕ всему) завес? Какова была цель тех ремонтных работ, что РѕРЅ ежедневно выполнял вместе СЃРѕ СЃРІРѕРёРјРё товарищами? Что Р·Р° субстанцию выкачивала РёР· РјРѕСЂСЃРєРѕРіРѕ РґРЅР° РЅР° глубине РІ несколько тысяч футов похищенная установка «Сорго», которую так тщательно стерегли? Флорин РЅРµ раз устремлял взгляд РЅР° ее толстые сегментированные трубы, Рё РѕС‚ той безмерной глубины, РЅР° которую РѕРЅРё уходили, начинала кружиться голова.
Что это был за проект, о котором говорили полунамеками и загадочными замечаниями? План, который определял всю их деятельность? О нем никто не говорил открыто, но многие, видимо, что—то знали, а кое—кто — при помощи недомолвок или намеков — давал знать, что понимает его суть.
За всей этой деятельностью Саргановых вод скрывалось что—то крупное и важное, но Флорин все еще не знал, что же это такое. Он подозревал, что не знает об этом и никто из его товарищей, но все равно чувствовал себя не допущенным в некое сообщество, основанное на лжи, лицемерии и обмане.
Время от времени до него доходили слухи о пассажирах, членах команды или других заключенных «Терпсихории».
Шекель рассказал ему Рѕ Хладовин, которая работала РІ библиотеке. Роганнеса Тиарфлая РѕРЅ видел собственными глазами — тот РїСЂРёС…РѕРґРёР» РІ гавань СЃ какой—то таинственной РіСЂСѓРїРїРєРѕР№. Р’СЃРµ делали записи РІ блокнотиках, вполголоса Рѕ чем—то переговаривались. Какая—то часть Флорина СЃ горечью думала, что РІСЃСЏРєРёР№ чиновный люд довольно быстро нашел себя, Рё, РїРѕРєР° РѕРЅ, Флорин, надрывался РЅР° тяжелой работе РІРЅРёР·Сѓ, этот джентльмен тут посматривал, рисовал что—то РІ блокнотике, шарил Сѓ себя РІ карманах жилетки.
Хедригалл, бесстрастный какт с «Высокомерия», рассказал Флорину о некоем Фенче, тоже с «Терпсихории», который довольно часто приходил к причалам («Ты его знаешь?» — спросил Хедригалл, но Флорин только покачал головой — объяснять, что он знал только узников трюма и тюремщиков, было довольно неблагодарным занятием). Хедригалл сказал, что Фенч — хороший парень, с которым можно поболтать: он, кажется, уже знаком со всеми в городе и со знанием дела рассуждает и о короле Фридрихе, и о Бруколаке.
Говоря о таких вещах, Хедригалл напускал на лицо этакое небрежное выражение, чем напоминал Флорину Тинтиннабулума. Хедригалл был из тех, кто всегда делает вид, будто знает кое—что о том или об этом, но предпочитает помалкивать. Флорину казалось, что их только начавшейся дружбе придет конец, если он задаст Хедригаллу прямой вопрос.
Флорин пристрастился к вечерним прогулкам по городу.
Он бродил, слыша вокруг звуки воды и кораблей, вдыхая запах моря. В свете луны и ее мерцающих дочерей, свет которых растворялся в тонких облаках, Флорин шел по краю бухты, в которой находилось бездействующее теперь «Сорго». Он шел мимо жилища креев — полузатопленного клипера, бушприт и нос которого, точно айсберг, торчали над водой. Он шел по крытому мостику на корму гигантского «Гранд—Оста» и опускал голову, видя других жертв бессонницы и работающих в ночную смену.
По канатному мостику он перебрался на правый борт Саргановых вод. Над его головой медленно плыл освещенный дирижабль, где—то неподалеку свистел гудок, стучал паровой молот (ночные работы), и этот звук на мгновение так отчетливо напомнил Флорину Нью—Кробюзон, что от невыразимого чувства у него перехватило дыхание.
Флорин потерялся в лабиринте старых судов и строений.
Ему казалось, что внизу, под водой, он видит движение и неясные пятна света — встревоженный биолюминесцентный планктон. Казалось, что на звуки города вдалеке иногда откликается эхом что—то огромное и живое.
Он повернул в сторону Дворняжника и гавани Ежовый хребет. Внизу под ним волны с обеих сторон накатывались на полуразрушенную кирпичную стену, разъедаемую солью и плесенью. Высокие фасады и окна — многие с разбитыми стеклами, — переулки между главными улицами, петляющими между старыми переборками и кожухами. Мусор на заброшенных дау. Перила и гакаборты, на которые холодный ветер намотал старые драные плакаты. Сделанные украденными чернилами или яркими красками из кальмара и моллюска надписи извещали о политических событиях и развлечениях.
Мимо неслышно пробегали кошки.
Город двигался, уточнял свое направление; неутомимый флот пароходов перед Армадой, натянув цепи, тащил свою базу.
Флорин постоял в тишине, глядя на старые башни, силуэты коньков, дымоходов, фабричных крыш и деревьев. За узкой полоской воды, в которой разместилось несколько десятков джонок, горел свет в каютах кораблей, построенных на берегах, о которых Флорину Саку ничего не было ведомо. Другие тоже вглядывались в ночь.
(«А ты уже трахался?» — спросила она, и Шекель помимо своего желания вспомнил о том, о чем хотел бы забыть. За пару лишних ломтей хлеба женщины—переделанные в зловонной тьме «Терпсихории» принимали в себя его неловкий член. Вспомнил он и тех, которых держали матросы, не спрашивая об их желаниях (все муж—чины свистели ему — мол, присоединяйся); дважды он поучаствовал (правда, однажды только сделал вид, что кончил, и почти сразу же вскочил — уж больно она визжала), и один раз даже вошел и пролился, хотя женщина плакала и сопротивлялась. А до них — девчонки на задворках Дымной излучины и мальчишки (вроде него), выставляющие напоказ срам, — их совокупление было чем—то средним между меновой торговлей, сексом, дракой и игрой. Шекель открыл было рот, чтобы ответить, но слова правды застряли у него в горле, и она увидела это и остановила его (и это было милосердием с ее стороны) и сказала: «Нет, я не о том, когда это было игрой, или за деньги, или когда ты брал или тебя брали силой, я о том, когда ты трахал того, кто хотел тебя и кого хотел ты, когда вы были на равных, как люди». Рконечно же, после того как она сказала это, ответ, конечно же, был «нет», и он ответил, благодарный ей за то, что вот теперь у него будет этот первый раз (незаслуженный дар, который он принял смиренно и страстно).
Он смотрел, как она снимает свою блузку, и дыхание у него участилось при виде женского тела и ответной страсти в ее глазах. Он ощутил тепло ее котла (она сказала ему, что должна постоянно поддерживать в нем огонь, что он, старый, поломанный и страшно ненасытный, все время требует топлива) и увидел темную оловянную подставку под ней, как прилив, наплывавшую на одутловатую плоть бедер. Он легко скинул с себя одежду и стоял, дрожа, худой и костлявый, со вздернутым, покачивающимся членом подростка. Желание и страсть переполняли его так, что он еле сдерживался.
Она была переделанной, и ничем другим (отбросом из переделанных), он знал это, видел это и тем не менее ощущал в себе жар страсти; и он вдруг почувствовал, как покинул его весь этот налет привычек и предрассудков, как вышло через его поры все то наносное, кробюзонское, чем он был пропитан до самого мозга костей.