ЧАСТРВТОРРђРЇ СОЛР12 страница
Недалеко от входа в сад (двери в склоне холма) в сырых сумерках неторопливо прогуливались Беллис и Сайлас.
Они побывали на каждом из четырех судов парка. Народу среди лесной зелени почти не было. Беллис, потрясенная, остановилась на носовом судне и указала вдаль — за границы садов и восстановленные ограждения палубы туда, где в сотне футов от них проходили границы города. Там она увидела причаленную «Терпсихорию». Канаты и цепи, державшие ее, были совсем новыми. Свеженаведенные мостки соединяли ее с остальной частью города. На главной палубе виднелась деревянная платформа — строительная площадка для будущих домов.
Так вот и расширялась Армада, принимая новых жителей, — захватывала добычу, переоборудовала ее, перестраивала по своему образу и подобию, как это делает безмозглый планктон.
Беллис не испытывала никаких чувств к «Терпсихории», презирая тех, кто мог привязываться к кораблям. Но, увидев, что последнее звено, связывающее ее с Нью—Кробюзоном, так беззастенчиво и просто ассимилируется Армадой, Беллис погрустнела.
РС… окружала странная смесь вечнозеленых деревьев СЃ лиственными. Беллис Рё Сайлас шли РјРёРјРѕ сосен, РјРёРјРѕ черных Рё корявых дубовых Рё ясеневых ветвей, сбросивших листву. Старые мачты воспаряли над кронами, словно древнейшие РёР· деревьев леса, одетые РІ РєРѕСЂСѓ РёР· ржавчины Рё размахивающие косматой листвой оборванного такелажа. Беллис Рё Сайлас шли РїРѕРґ РёС… сенью, РїРѕРґ сенью леса, РјРёРјРѕ поросших травой неровностей, РІ которых мелькали маленькие иллюминаторы Рё двери, РіРґРµ каюты были погребены РїРѕРґ землей. Черви Рё обитатели РЅРѕСЂ двигались РїРѕРґ битым стеклом.
Увитые плющом трубы парохода исчезли из виду, когда Беллис и Сайлас вошли в самую гущу деревьев, невидимую с окружающих кораблей. Они шли по петляющим тропинкам, которые неизменно возвращались к своему началу, что зрительно увеличивало пространство парка. Горбатые обтекатели выглядывали из травы, рядом с ними выросли кустики куманики; корни и ветки обволакивали лебедки и замысловато обвивались вокруг перил трапов, поросших мхом и ведущих в пустые холмы. Под стрелой грузового крана, превратившегося в бесформенный каркас Беллис и Сайлас присели среди зимнего пейзажа и выпили вина. Пока он рылся в своей маленькой сумке в поисках штопора, Беллис увидела торчащий из его кармана блокнот. Она вытащила его и вопросительно посмотрела на Сайласа, а когда тот утвердительно кивнул, открыла страницы.
Она увидела список слов — наброски человека, изучающего чужой язык.
— Большая часть здесь из Дженгриса, — сказал он.
РћРЅР° медленно переворачивала страницы, испещренные существительными Рё глаголами, Рё наконец добралась РґРѕ раздела, похожего РЅР° дневник, РіРґРµ датированные записи были сделаны СЃРєРѕСЂРѕРїРёСЃСЊСЋ, которую РѕРЅР° РЅРµ могла разобрать — слова здесь сводились Рє двум—трем буквам, Р° пунктуация вообще отсутствовала. РћРЅР° увидела цены РЅР° товары, неразборчивые описания самих гриндилоу, производящие неприятное впечатление карандашные наброски существ СЃ громадными глазами Рё зубами Рё неясной формы конечностями, Р° также плоскими угреобразными хвостами. РћРЅР° увидела прикрепленные Рє страничкам гелиотипы, сделанные наспех Рё, РІРёРґРёРјРѕ, РїСЂРё плохом освещении, — нечеткие коричневатые пятна, обесцвеченные Рё испачканные РІРѕРґРѕР№. Рзображенные РЅР° РЅРёС… чудовищные фигуры выглядели еще более ужасающе из—за шероховатости Рё посторонних примесей РЅР° бумаге.
Она увидела сделанную от руки карту Дженгриса, испещренную стрелами и подписями, а также другие карты — окружающего Дженгрис моря Холодный Коготь, погруженных под воду гор и долин. Несколько страниц было занято тщательно выправленными изображениями крепостей Гриндилоу: они были выполнены в разных цветах в зависимости от материала — гранита, кварца, известняка. Увидела Беллис и наводящие на размышления наброски машин, оборонительных сооружений.
Сайлас наклонился над ней, давая пояснения по ходу дела.
— Рто РІРѕС‚ ущелье Рє СЋРіСѓ РѕС‚ РіРѕСЂРѕРґР°, — сказал РѕРЅ. — РћРЅРѕ ведет Рє горам, Р·Р° которыми находится РјРѕСЂРµ. Рђ РІРѕС‚ эта башня, — (какой—то мазок неправильной формы), — библиотека РєРѕР¶, Р° это — емкости СЃ сальпами.
На следующих страницах были нацарапаны схемы пещер, туннелей, каких—то когтистых устройств, механизмов, напоминающих замки и шлюзы.
— А это что такое? — спросила Беллис, и Сайлас, увидев, на что она смотрит, рассмеялся.
— Рто зачатки гениальных идей… Что—то РІ этом СЂРѕРґРµ, — сказал РѕРЅ Рё улыбнулся.
Они сидели спиной к высоким пням, а может быть, это были полуприсыпанные землей компасные нактоузы. Беллис убрала блокнот обратно. Ей все еще было не по себе, но она наклонилась и поцеловала Сайласа.
Он мягко ответил ей, и тут в ней проснулась страсть, и она сильнее прижалась к нему. На мгновение она отпрянула и с мрачным выражением на лице посмотрела на Сайласа, их взгляды встретились — в его глазах читались удовольствие и неуверенность. Беллис пыталась понять его, проникнуть в подоплеку его действий и реакций, но не смогла.
Рхотя она была раздосадована, но в глубине души понимала, что его противоречия — отражения ее противоречий. Его и ее озлобление (на Армаду, на это нелепое существование) соединились. Рона испытывала необычайное облегчение и удовольствие от того, что они разделяют это чувство, пусть и холодное.
Она взяла его лицо в ладони и крепко поцеловала. Он срастно ответил. Когда его руки обхватили ее, а пальцы — начали гладить и ласкать волосы, она отодвинулась, взяла его за руку, потащила за собой по извилистым тропинкам парка на левый борт, к ее дому.
Они оказались в ее комнате, и Сайлас молча и недвижно смотрел, как Беллис раздевается.
Она набросила свою юбку, блузку, жакет и трусики на спинку стула и, распустив волосы, осталась голой в слабом свете из окна. Сайлас вышел из оцепенения. Его одежды полетели на пол как попало. Он снова улыбнулся Беллис, та вздохнула и тоже наконец улыбнулась, хотя и неодобрительно, но, кажется, впервые за несколько месяцев. С этой улыбкой она неожиданно ощутила укол стыда, но с той же улыбкой это чувство быстро прошло.
Они уже давно перестали быть детьми — любовь была для них не в новинку. Они не стеснялись и не суетились. Она подошла и оседлала его со страстью и заученной грацией. Ркогда она сделала это, когда приняла в себя его плоть, когда он освободил руки от ее хватки, он знал, как управлять ею.
Пылкие, без любви, но не без радости, умелые, нетерпеливые. Беллис снова улыбнулась, дыхание ее участилось, а потом она кончила, испытав нестерпимое облегчение и наслаждение. Когда она улеглась на свою узкую кровать, показав Сайласу, как именно ей нравится заниматься любовью и узнав о его предпочтениях, она скосила на него взгляд. Глаза его были закрыты, на коже выступил пот. Беллис заглянула внутрь себя и убедилась, что по—прежнему одинока, что по—прежнему ненавидит это место. Она удивилась бы, почувствовав что—то иное.
Рвсе же, все же. При всем том. Она снова улыбнулась. Ей стало лучше.
Три дня Флорин провел в кабинете хирурга, привязанный к деревянному столу; он чувствовал, как башня и корабль медленно двигаются под ним.
Три дня. Он совершал едва заметные движения, шевелясь в своих путах, легонько раскачиваясь направо и налево.
Большую часть времени он пребывал в вязких эфирных снах.
Хирург был добр к нему, давал ему максимально безопасные порции наркоза, и потому Флорин находился на грани сознания. Он бредил, обращаясь к себе и к хирургу, который кормил его и утирал, как ребенка. Когда выдавалась свободная минута или час, врач сидел с ним, разговаривал, не подавая виду, что нелепые и пугающие ответы Флорина бессмысленны. Флорин выплевывал слова или молчал, плакал или посмеивался — накачанный наркотиками, горячечный, вялый, безразличный, погружающийся в глубокий сон.
Когда хирург сказал Флорину, как все будет, тот побледнел. Снова лежать обездвиженным, привязанным, пока будут перестраивать его тело. Его преследовали воспоминания о пенитенциарной фабрике — мучительные, подернутые наркотическим бредом.
Но хирург мягко объяснил ему, что некоторые операции абсолютно необходимы: потребуется перепланировка его внутренностей на уровне мельчайших блоков. Ему нельзя будет двигаться, пока атомы и частицы его крови, легких, мозгов не найдут своего нового места и не зафиксируются в альтернативных комбинациях. Пока что он должен оставаться неподвижным и проявлять терпение.
Флорин согласился — он заранее знал, что согласится.
В первый день, когда Флорин погрузился в глубокий хемический и магический сон, хирург вскрыл его.
Он сделал глубокие прорези по сторонам шеи Флорина, потом сдвинул кожу и наружные ткани, отер кровь, которая потекла из обнаженной плоти. Пока сочились кровью обнаженные куски мяса, хирург переключился на рот Флорина. Он сунул в него металлический инструмент, похожий на долото, и вонзил инструмент в ткань горла. Вращая и подавая его вперед, хирург проделал отверстия в стенках.
Следя, чтобы Флорин не захлебнулся кровью, которая бежала у него изо рта и горла, хирург создал в его теле новые проходы. Канавки связали заднюю часть ротовой полости Флорина с отверстиями в его шее. В тех местах, где за его зубами и чуть ниже были проделаны прорези, хирург окольцевал их мышцами, загоняя ткани на нужное место с помощью магии, стимулируя связки малыми иликтрическими разрядами.
Он поддерживал огонь, который приводил в действие громоздкое аналитическое устройство, и заправлял в него перфокарты, собирая информацию. Наконец он прикатил и поставил рядом с операционным столом емкость, в которой находилась накормленная снотворным треска, и с помощью загадочного здоровенного аппарата, напичканного клапанами, гуттаперчевыми трубками и проводами, подключил обездвиженную рыбу к телу Флорина.
Гомеоморфные хемикалии, введенные РІ РјРѕСЂСЃРєСѓСЋ РІРѕРґСѓ, подаваемую РІ жабры трески, направлялись затем РІ рваные порезы, проделанные РІ теле Флорина. Рыбу Рё человека связывали РїСЂРѕРІРѕРґР°. РҐРёСЂСѓСЂРі, приборматывая заговоры, поколдовал над вибрирующим аппаратом (РѕРЅ РЅРµ любил биомагию, РЅРѕ методику Рё осторожность соблюдал), Р° потом принялся массировать кровоточащую шею Флорина. Через отверстия Рё РІ местах, РіРґРµ кожа была снята, начала сочиться РІРѕРґР°.
В течение большей части ночи процедура повторялась, между тем как операционная легонько раскачивалась на воде. Хирург время от времени засыпал, периодически проверяя, как продвигаются дела у Флорина и у медленно умирающей трески, подвешенной на пучке магических нитей, которые продлевали ее жизнь. При необходимости он повышал давление, менял установки мелко откалиброванных приборов, добавлял хемикалии в подкачиваемую воду.
В эти часы Флорину снилось, что он задыхается (и, не понимая, что происходит, он открывал и закрывал глаза).
С восходом солнца хирург отключил рыбу и Флорина от установки (треска мгновенно умерла, тело ее высохло и сморщилось). Врач вернул на место отогнутые куски кожи на шее Флорина, осклизлые от сгустков крови. Он разгладил их, и пальцы его наливались мощью по мере того, как раны закрывались.
Флорин оставался без сознания (опасности, что он придет в себя, не было благодаря наркотикам), а хирург надел на его рот маску, прищипнул нос пальцами и начал осторожно закачивать в пациента морскую воду. Прошло несколько секунд, но никакой реакции не было. Потом Флорин зашелся в сильном приступе кашля, разбрызгивая воду. Хирург замер над ним, готовый в случае чего отпустить нос пациента.
Потом Флорин затих. Он все еще не пробуждался, а его надгортанник и трахея сузились, препятствуя проникновению морской воды в легкие. Хирург улыбнулся, когда увидел, что вода начала течь из приделанных Флорину жабр.
Поначалу она сочилась неторопливо, в ней виднелись кровавые сгустки, струпья. Но потом стала чистой, жабры задвигались, регулируя поток, и вода полилась на пол равномерными струйками.
Он пришел в себя позднее, в голове был туман, и он не понимал, что произошло, но энтузиазм хирурга передался и ему. Горло ужасно болело, и он уснул снова.
Но самое трудное уже было позади.
Хирург подрезал веки Флорина, вживил ему прозрачные мигательные перепонки, взятые у каймана, питомца одной из городских ферм, и соответствующим образом измененные. Он ввел Флорину клеточные жизнеформы, которые, не причиняя вреда, стали в нем разрастаться, взаимодействовать с организмом, делая потовые выделения более маслянистыми, чтобы Флорин мог согреваться в воде и свободнее в ней скользить. В основании ноздрей хирург привил небольшой узел мышц и нити сухожилий, чтобы можно было перекрывать нос.
Рнаконец, хирург проделал самую простую часть операции, хотя ее результаты и бросались в глаза более всего. Между пальцами Флорина он натянул перемычки — кожистые ткани, которые он вживил ему под кожу. Он удалил пальцы на ногах и привил вместо них пальцы рук, взятые у мертвеца, отчего Флорин стал похож на обезьяну. Потом он натянул перемычки между этими вновь ожившими пальцами, так что Флорин стал меньше похож на обезьяну и больше — на амфибию.
Врач искупал Флорина, омыл его морской водой, отчего тот стал чистым и прохладным; Флорин спал, а щупальца его шевелились во сне.
На четвертый день Флорин пришел в себя полностью и окончательно. Он больше не был привязан, мог свободно двигаться, действие хемикалии закончилось.
Он медленно сел.
Тело его болело. Не то слово — агонизировало. На него накатывались волны боли, которые отдавались в его сердце. Его шея, его ноги, его глаза — проклятье! Он увидел свои новые пальцы на ногах и на мгновение отвернулся — воспоминание об ужасе, пережитом на пенитенциарной фабрике, вернулось к нему, но вскоре ушло, и он снова посмотрел на свои ноги («Опять гной», — не без юмора подумал он).
Он сцепил свои новые пальцы, потом медленно моргнул и увидел, что перед глазами, прежде чем они закрылись веками, мелькнуло что—то прозрачное. Он втянул больше воздуха в саднящие от воды легкие и закашлялся. Легкие откликнулись болью — хирург предупреждал об этом.
Флорин, невзирая на боль, слабость, голод и нервное возбуждение, улыбнулся.
Подошел хирург, а Флорин продолжал ухмыляться, что—то бормотал себе под нос и легонько потирал себя.
— Мистер Сак, — сказал хирург, и Флорин повернулся к нему, протянул к нему трясущиеся руки, словно пытаясь обнять его, обменяться с ним рукопожатием.
Щупальца Флорина тоже зашевелились, пытаясь синхронно с руками вытянуться в воздухе, слишком разреженном для них. Хирург улыбнулся.
— Поздравляю, мистер Сак, — сказал он. — Операция прошла успешно. Теперь вы — земноводное.
Ртут (они не смогли сдержаться, да и не пытались) оба громко расхохотались, хотя смех отдавался болью в груди Флорина, а хирург толком не понимал, что же здесь смешного.
Осторожно ступая, он прошел по Книжному городу и Саргановым водам и оказался у себя дома, где обнаружил Шекеля: тот ждал его в чистых, как никогда прежде, комнатах.
— Ну, ты и молодец, — сказал он, стесняясь Шекеля. — Здорово постарался.
Шекель хотел обнять его на радостях, но Флорин добродушно отстранился — тело его все еще болело. Они тихо проговорили до позднего вечера. Флорин осторожно расспросил об Анжевине. Шекель рассказал, что читает с каждым днем все лучше и лучше, ничего особенного больше не случилось, вот только потеплело — разве Флорин не почувствовал?
Да, почувствовал. Они двигались на юг почти с такой же скоростью, с какой дрейфуют континенты, но буксиры тащили их непрерывно вот уже две недели, и они, вероятно, ушли миль на пятьсот к югу (пока что они шли так медленно, что перемещение было незаметно), и по мере приближения к умеренным широтам зима понемногу отступала.
Флорин показал Шекелю, что прибавилось к его телу, что изменилось, и Шекель поморщился, глядя на эти странные, воспаленные штуковины, но в то же время исполнился благоговения. Флорин пересказал ему все, что объяснил хирург.
— Вы будете уязвимы, мистер Сак, — говорил он. — Рхочу вас предупредить: даже когда все будет в порядке, некоторые из надрезов и отверстий могут, заживая, затвердеть. Они могут превратиться в шрамы. Я вас прошу в этом случае не огорчаться и не разочаровываться. Шрамы — это не раны, Флорин Сак. Шрам — это зажившее место. После ранения шрам восстанавливает ваше тело.
— Он говорит, что я смогу вернуться на работу через пару недель, — сказал Флорин. — Если буду тренироваться и все такое.
Но у Флорина было преимущество, о котором не знал доктор: он никогда не учился плавать, а значит, ему не нужно было переучиваться — с неловких и неэффективных махов—гребков переходить на волнообразные движения обитателя подводного мира.