Роман СЃ коллективом 2 страница

Спасти затею после Бабеля мог только Березовский. Березовский всегда подключается, когда история заходит в тупик. Феоктист Березовский взялся выволочь сюжет из канавы — и выволок, но, как все Березовские, в другую канаву. Дело окончательно запутал местный богач Пантелеймон Кулаков, брат того Кулакова, который… а с этого момента, кажется, и сам Кольцов плохо помнил начало истории. Ясно было, кто плохой и кто хороший (это становилось ясно при появлении каждого нового персонажа, ибо за него говорило его классовое происхождение), но что происходит — не могли понять и сами авторы. Кольцов бросил в бой резерв — своего фельетониста Зорича,— но тот лишь слепил Куковерову двойника и его силами устроил похищение Берлоги из психлечебницы, чем окончательно сбил читателя с панталыку. Тут вмешался маринист Новиков-Прибой, который, ясное дело, перенес действие в порт (степной Златогорск, изображенный Никифоровым, оказался у него городом портовым, очень портовым — явились моряки, загорелся танкер…). Но тут пришел детективщик Яковлев и железной рукой навел порядок.

Яковлев очень хорошо понял, что главной пружиной действия является именно инженер Куковеров,— тогда слово «инженер» вообще звучало демонически, ибо люди этой профессии находятся в тайном сговоре с таинственными машинными силами. Вспомним булгаковское «Копыто инженера», толстовского инженера Гарина, платоновских инженеров и, наконец, горьковских инженеров человеческих душ. Куковеров оказался замешан в тех еще пожарах пятого года, почему его теперь и прислали расследовать все это дело; в романе он последовательно побывал уже и концессионером, и следователем, и агентом Запада,— в общем, ходит такой непроявленный герой; прием хорош. Яковлев перепасовал сюжет Лавреневу, а тот, как мы помним из «Сорок первого», был большой садомазохист, то есть верил в роковую связь любви и смерти. Он-то и произвел в романе первое убийство, ухлопавши (точнее, поджегши бабочками) злосчастную Ленку-Вздох, которая только путалась у авторов под ногами. Сцена поджога Ленки бабочками написана мощно, Лавренев серьезно подошел к делу и уступил очередь Федину. Федин, почуяв запах свежей крови и вседозволенности, ухлопал еще двоих. Пролетарский писатель Николай Ляшко вернул к жизни хороших пролетариев Либединского (воистину каждый тащил в центр читательского внимания тот материал, который лучше знал), взорвал пороховые склады и спалил завод. Тут за дело взялся советский граф Алексей Толстой, к главе которого понадобилось специальное предисловие: редакция уверяла читателей, что все узлы будут распутаны. Толстой — истинный профессионал, мастер туго закрученного сюжета — мигом смекнул, что главный интерес в романе представляют бабочки и роковая красавица: красавице он мигом придал биографию в духе своей Зои Монроз, а бабочек объявил истинными виновницами пожаров, потому что они в полете что-то такое делают с водородом; тут-то бы и наметиться если не развязке, то хоть выходу… но дальше за дело взялись «серапионы» — Слонимский и Зощенко; нешто они могли упустить такую возможность?! Слонимский поджег сумасшедший дом, при пожаре которого мстительно расправился с пролетарием Ваней Фомичевым, а Зощенко сосредоточился на быте городских мещан и привнес в текст родную свою стихию их выморочной речи: «Ну, хорошо, ну, химическая бабочка. Но опять-таки — какая это химическая бабочка? Химическая бабочка не завсегда подает огонь. Может, при общем движении науки и техники какие-нибудь, может быть, профессора удумали какую-нибудь сложную материальную бабочку? Может быть, они удумали механическую бабочку, которая летит и вращается и искру из себя выпущает, потому что при ней, как бы сказать, зажигалка такая пристроена — искра и выпущается…» Вера Инбер довершила дело, изобразив жизнь еврейской части города и введя парочку пионеров (она уже чувствовала себя в основном детской писательницей); беллетрист с характерной фамилией Огнев развил пионерскую тему, Каверин разоблачил Струка (не скажу как), историк Аросев сделал его и вовсе тайным агентом, а Ефиму Зозуле — фельетонисту, прозаику, в прошлом сатириконцу — досталось все это расхлебывать, ибо он писал предпоследнюю главу. Последнюю Кольцов приберег для себя.

Зозуля поступил совершенно в духе времени, одновременно этот дух и уловив, и спародировав. Он ввел в роман изобретателя Желатинова, который придумал не только универсальный огнетушитель, но и некий таинственный аппарат. Аппарат этот сокращал персонажей так же, как другой аппарат — бюрократический — сокращал совслужащих. Зозуля прочитал предыдущие двадцать три главы и нашел, что в романе полно лишних персонажей, которые бездействуют, вместо того чтобы активно расправляться со злом. Он сократил всю пожарную команду Златогорска, от которой все равно не было никакого толку. Он убрал роковую женщину, потому что ей абсолютно не находилось места в социалистической действительности. Журналиста он тоже сократил, поскольку он только ахал, охал и ничего не понимал, как почти всякий нормальный журналист во времена большого исторического перелома. Под конец он убрал следователя, потому что тот плохо расследовал, и передал сокращенный, очищенный от всего лишнего роман своему непосредственному начальнику. Кольцов был писатель неважный — так мне кажется. Юмор его был многословен и весьма натужлив, фельетонен в худшем смысле слова. Последняя глава — «Прибыли и убытки» — его лихорадочная попытка спасти действие, которое и так уж разъехалось, ибо каждый писатель — по определению кустарь-одиночка — тянет одеяло на себя, а потому роман строился по принципу «Кто в лес, кто по дрова». Но из ситуации с поджогами Кольцов вышел-таки с истинно постмодернистским изяществом, подробно и остроумно разобрав предыдущие главы, а заодно подведя итог всей затее.

По его замыслу в редакцию обратились взволнованные жители Златогорска. Они устали от революционных потрясений, а теперь и от беспрерывных пожаров. Город-то у Грина был задуман как маленький, а в каждой новой главе выгорало по целому кварталу: если Златогорск еще не полностью сметен с лица земли — стало быть, город был крупный, губернский, да еще и с портом, который ни с того ни с сего присобачил к нему Новиков-Прибой. Жалобы обывателей разозлили Кольцова: какого вам покоя, спрашивает он, какого мира? Вы что, газет не читаете, так вас растак?! Вон сколько вредительских поджогов на территории эсэсэсэр, вон сколько шпионов и тайных агентов к нам лезет, вон как злобствует недобитая контра! Неужели вы сами не видите, что все горит?!

И оно таки да, горело. Кто поджег — осталось тайной, но у Кольцова получалось, что сама действительность подожгла. Замечательный и пророческий, если вдуматься, выход из путаного сюжета: только Стругацкие впоследствии, в повести «За миллиард лет до конца света», нащупали столь же изящный вариант. Кто убивает, поджигает, грабит нескольких талантливых ученых? Да никто, мироздание. Чтобы они не докопались до его тайн. Кто поджигает тихий город Златогорск, уничтожая наиболее уязвимых его персонажей — воровку-проститутку, умного следователя, деклассированного и безобидного мечтателя Кулакова? Никто: исторический процесс. Кто выживает? Таинственные персонажи без лица (вроде Куковерова), сознательные рабочие вроде Клима, глупые следователи и мелкие жулики. То есть те, кто бессмертен при любых исторических поворотах.

Так двадцать пять писателей бессознательно, коллективным разумом поставили абсолютно точный диагноз эпохе, сократив всех обреченных персонажей, явив граду и миру всех выживающих, а заодно и сформулировав прогноз, в котором Кольцов, как ни странно, абсолютно не ошибся: «Продолжение событий — читайте в газетах, ищите в жизни! Не спите! «Большие пожары» позади, великие — впереди».

Все. Конец. Перепечатка воспрещается.

И общее ощущение непрекращающегося пожара, тлеющего то тут, то там и внезапно вымахивающего над городом в виде огненного столба, победило всю бодряческую радость, которой так и светятся страницы «Огонька» 1927 года. При всех своих различиях писатели все-таки сходны исключительным своим чутьем, без которого не бывает прозаика,— и потому все они очень точно выдержали цветовую гамму своего сочинения: начиная с красного и золотистого, заданных еще у Грина,— красный перец, красный закат, желтокрасная бабочка — каждый добавлял свои оттенки золотистого, огнистого, рыжего, но главное — красного.

В целом же огоньковский опыт нагляднейшим образом доказал, что впрягать писателей в коллективное дело — затея совершенно безнадежная. Будущий Союз писателей и коллективные книжки про Беломорканал, про заводы и фабрики — все это подтвердило нехитрую мысль о том, что настоящая интеллектуальная работа делается в одиночку. Однако во времена перемен писателям опять надо выживать, а журналистам — набивать прессу чтивом, и в 1964 году, незадолго до снятия Хрущева и краха собственной карьеры, главред «Известий» и создатель «Недели» Алексей Аджубей затеял еще один коллективный роман, с трубой пониже и дымом пожиже, но с таким же замахом на привлечение к газете главных литературных сил. Поистине советская оттепель была бледной копией густых, кровавых и ошеломляюще перспективных двадцатых с их расцветом талантов и вакханалией утопической глупости. Для затравки на этот раз приглашен был Катаев, и роман «Смеется тот, кто смеется» стартовал.

РћРЅ предварялся редакционной врезкой: «Автор рождался десятикратно, между 1896 Рё 1935 РіРі. РћРЅ исхитрился учиться РІ прославленной первой Одесской гимназии Рё, несмотря РЅР° РІСЃРµ это, ходить РІ малышовую РіСЂСѓРїРїСѓ детсадика имени Артема РІ Донецке, щеголять РІ обольстительной форме суворовца. РћРЅ умудрился участвовать РІ гражданской, финской, Отечественной войнах, носить то майорские, то солдатские РїРѕРіРѕРЅС‹, то печальный «белый билет» СЃ пометкой «Не служил, РЅРµ годен, РЅРµ обучен». Автор написал РІ общей сложности полсотни РєРЅРёРі, причем первая его РєРЅРёРіР° впервые вышла отчасти РІ 1923 РіРѕРґСѓ, отчасти РІ 1963 РіРѕРґСѓВ». Десятиглавая РіРёРґСЂР° подбиралась РЅР° этот раз среди сатириков: РІ число авторов были включены Искандер, Гладилин, Р’РѕР№РЅРѕРІРёС‡ — молодые мастера; уговорили Рё главную звезду «Юности» Василия Аксенова. Старшее поколение было представлено, РїРѕРјРёРјРѕ Катаева, Львом Славиным, Р° лирическая РїСЂРѕР·Р° — Юрием Казаковым; РѕРґРЅСѓ РёР· лучших глав написал известинец, журналист Рё прозаик, автор повести «Защитник Седов», прославившейся РІ конце восьмидесятых благодаря экранизации Р•.Цымбала, Илья Зверев. РћРЅ умер совсем молодым, РІ неполных СЃРѕСЂРѕРє, РІ 1966 РіРѕРґСѓ. Эпилог писал РЅРѕРІРѕРјРёСЂСЃРєРёР№ критик Георгий Владимов, напечатавший Рє тому времени только «Большую СЂСѓРґСѓВ». РќР° сей раз завязка истории была РєСѓРґР° менее масштабна: вернувшись РґРѕРјРѕР№, инженер Васильчиков РЅРµ обнаружил РЅРµ только жены Рё дочери, РЅРѕ Рё всей мебели. (Катаев позаимствовал фабулу РёР· страшного рассказа Мопассана «Ночь» — там Сѓ героя РёР· РґРѕРјР° РІРґСЂСѓРі ушла РІСЃСЏ мебель, сама СЃРѕР±РѕР№, топая ножками, Рё обнаружилась потом РІ далекой стране, РІ антикварной лавке.) Смех смехом, Р° советским людям этот кошмар был понятен: бац, Рё лишиться всего!— это РїРѕ-нашему, бывает примерно раз РІ десять лет, РёРЅРѕРіРґР° Рё голову отбирают; Мопассан просто предсказал ситуацию, которая РІ СССР— РґР° Рё РІ постсоветской РРѕСЃСЃРёРё — стала почти Р±СѓРґРЅСЏРјРё. РќР° этот раз сюжет РЅРµ успел особенно разбренчаться — РІРёРґРёРјРѕ, авторы РєРѕРµ Рѕ чем могли меж СЃРѕР±РѕР№ договориться, РёР±Рѕ тусовались РІСЃРµ РІ журнале «Юность» Рё РІ ресторане ЦДЛ.

Р’ недавнем прошлом подобный эксперимент был предпринят саратовским еженедельником «Новые времена», пригласившим Рє сотрудничеству главным образом волжан. РќР° первую главу, однако, главный редактор Сергей Боровиков СѓРіРѕРІРѕСЂРёР» Владимира Войновича. Чего Сѓ коллективных романов РЅРµ отнять, так это актуальности (РЅР° то Рё жанровое обозначение «роман-фельетон»): РЅР° сей раз РєРЅРёРіР° называлась «Долг платежом зелен», Рё главным ее героем был таинственно исчезнувший бизнесмен Горыныч РїРѕ фамилии Пекшин, приволжский монстр СЃ криминальным прошлым. Исчезновение — нехитрая завязка, Рё неважно, Рѕ мебели или Рѕ ее обладателе идет речь; конечно, РЅРѕРІРѕРіРѕ Грина взять негде. Вторую главу написал Алексей Слаповский, третью — Роман Арбитман, более известный как Лев Гурский, Р° дальше РІСЃРµ это как-то заглохло. Р’ двадцатые Рё шестидесятые писатели были мотивированы РєСѓРґР° лучше.

Между тем при соблюдении ряда простых условий подобная затея вполне осуществима; есть, собственно, два варианта романа-фельетона. Первый пишется, как играют в чепуху: без внятного представления о конечном результате. При таком подходе к делу, как показывает опыт «Огонька», шансы на успех пренебрежимо малы, и роман оказывается коллекцией курьезов, особенно если социальное происхождение и культурный уровень авторов различаются капитально (как и подбиралось — для пестроты). Но совсем иное дело, если авторы заранее договорились о базовых сюжетных ходах и демонстрируют индивидуальности, оставаясь в рамках плана. Так теряется элемент непредсказуемости (и возрастает ответственность журналистов, вынужденных в эпилоге сводить концы с концами), но есть надежда получить законченный и внятный продукт, собравший при этом пыльцу со всех цветов отечественной словесности. Осталось уговорить писателей примириться хоть на это время — но это как раз самое трудное. Люди творческих профессий вообще редко любят друг друга, а у писателей это встречается разве что по пьяни либо по гендерным причинам, если один писатель мужчина, а другой — красивая женщина. Но это уж совсем экзотика. Поэтому и провалился широко обсуждавшийся в кулуарах проект коллективного романа, который взбрел в голову одному известному креативщику из президентской администрации: там придумали пригласить лучших современных беллетристов и заказать им книгу, направленную против «оранжевой» революции. Говорят, что половина эту идею с негодованием отвергла, а половина не явилась. Если все это правда, русская литература с блеском отстояла свою честь; когда не срабатывают принципы, ее выручают неорганизованность и лень. Страшно подумать, сколько гадостей случилось бы на свете, если б не эти две прекрасные черты.

РќРѕ сам эксперимент Рё ныне представляется забавным: Р° что если Р±С‹ собрать нынешних РґР° Рё задать РёРј написать роман? Завязку, естественно, попросить Сѓ Пелевина. Петрушевская наделит всех героев геморроем, колитом Рё беременными пятнадцатилетними дочерьми СЃ огромными глазами Рё пересохшими губами. РЎРѕСЂРѕРєРёРЅ пустит половину героев РїРѕРґ РЅРѕР¶, Р° РґСЂСѓРіРёС… заставит сожрать получившийся фарш. Лимонов придумал Р±С‹ нам классную девочку-сучку СЃ винтовкой Рё лимонкой, Алексей Иванов перенес Р±С‹ действие РІ Пермь Рё густо разбавил местной лексикой, Захар Прилепин отправил Р±С‹ героев РЅР° баррикады, Денис Гуцко подпустил Р±С‹ мыслящего охранника, Роман Сенчин ввел Р±С‹ озлобленного РЅР° рутину жизни мелкого коммерсанта СЃ подпольными комплексами, Владимир Маканин (если Р±С‹ уговорили) ввел Р±С‹ РІ действие лаз, РѕРґРЅРёРј концом упирающийся РІ спальный район, Р° РґСЂСѓРіРёРј — РІ Чечню, Вячеслав Рыбаков подвел Р±С‹ РїРѕРґ РІСЃРµ это дело социологическую базу, Сергей Лукьяненко убрал Р±С‹ оставшихся положительных героев СЃ помощью вампиров, Р° отрицательных — СЃ помощью РґРѕР·РѕСЂРѕРІ, Александр Кабаков отправил Р±С‹ героев РІ политкорректное будущее, Р° Токарева РІ конце всех РёС… переженила Р±С‹ Рє общему удовольствию. Причем детективная интрига, РІ чем СЏ абсолютно убежден, лопнула Р±С‹ точно так же, как Рё РІ «Больших пожарах», потому что несколько умных людей, собравшись вместе, всегда затрудняются СЃ определением общего РІРёРЅРѕРІРЅРёРєР°. РўСЂСѓРґРЅРѕ это РёРј дается.

Одно плохо: в таком романе — в отличие от «Больших пожаров» — почти наверняка будет изображена лишь очень незначительная часть общества. Узенькая такая прослойка. О жизни пролетариата у нас нынче никто не пишет, да и с крестьянством напряги. Так и варились бы в своей тусовочноклубной среде, изредка разбавляя повествование жалобами интеллигенции и перестрелками бандитов. Но с другой стороны — чем черт не шутит?— вдруг кризис заставит писателей разуть глаза, а заодно и простимулирует материально?

Так что в одном авторы «Огонька» образца 1927 года были правы: «Большие пожары» еще впереди. Если не как революционная ситуация, то по крайней мере как литературный метод.

Дмитрий Быков

Семицветик

Валентин Катаев (1897—1986)

 

Валентин Петрович Катаев был лучшим советским писателем.

Он умел все. Он писал увлекательные пьесы, смешные фельетоны, добротные и не без форса соцреалистические романы. Он наделен был феноменальным пластическим даром: все описанное как живое — и умел обходиться без этого дара, когда требовалось. Так написана почти вся его фронтовая проза и невыносимое, но совершенное в своем роде произведение «Я, сын трудового народа» (1937). Даже на самых конъюнктурных его сочинениях вроде очерка «Поездка на юг» (1952) лежит отсвет счастья: человек испытывал удовольствие всякий раз, как садился за письменный стол, пусть и в самые мерзкие времена. Несколько раз он чудом уцелел. Его не взяли. Не потому, что спина была гибкая, а потому, что перед истинным талантом (если, конечно, понять природу этого таланта было в его силах) Сталин все-таки трепетал. Он не понимал величия Мандельштама или уникальности Павла Васильева, но на Пастернака, Булгакова и Катаева его вкуса хватало.