HE ИССЯКАЕТ СКАЗ УРАЛЬСКИЙ

Книга: Тайна горы Сугомак

 

 

Тайна горы Сугомак

НЕЧАЯННЫЙ КЛАД

С ручейка речка начинается. Со слова людского — сказ. А речь пойдет о тех временах, когда про Кыштым еще и слуху не было. Разве что в зимние метели под защитой двух гор башкирские юрты здесь поднимались. А из Башкирии до Сибирского тракта дорога мимо Голой сопки пылила. Там ямская изба посреди лиственниц красовалась. Коней для нее башкиры поставляли. Они с малолетства среди лошадей жили. Кобылье молоко пили. Толк в скакунах понимали. Башкирцы — народ неприхотливый, работящий. Но проезжим купцам да господам не больно доверяли. Доверие-то на честности крепнет. А купцы да господа больше толстому денежному карману кланялись. Башкир без стеснения обманывали. Тут для ямской избы русские люди потребовались. Без толмача-то не обойтись. С башкирами разговаривать надо. Так и появилось русское селеньице вокруг ямских конюшен. Домов двадцать. Не больше. Шуранкой его назвали. Здесь выезд на реку Уфу и пролег.

Как-то раз шуранский пастух Афоня, по кличке Достань Яблочко, зашел в избушку вдовы Марьи Галицковой о пропаже коровы сообщить. Корова-то от табуна отбилась и сбежала. Хорошо еще лето на улице. Ведь кругом глухомань страшенная. Волков в урманах порядочно. Да сыты пока они.

В поселке вдов навроде Марьи много проживало. Не считая подростков, из мужиков-то, кроме безрукого пастуха Афони, только Криночка и значился. На одних женских руках ребятня поднималась и в силу входила. Для будущих заводских и рудничных работ опора надежная.

В Шуранском сельце что ни год, то мужик погибал. Все ямщики да охотники. Морозные уральские зимы кряжистым скалам спины раскалывали. Только треск стоял. Поусыпляли метели лютые ямщиков на веки вечные на длинных горных дорогах. Тайга тоже зверем за человеком следила. Споткнешься — и добивать бросится. Простудным горячкам да огневицам счет потеряли.

Марья-то женщина славная. Высокогрудая, крепкотелая, девичьей стройности не утратила. На кругу в хороводе первая. В бровях ночь спрятана. А в глазах постоянно солнышко светится. Оттого и не понятно, какого они цвета. Но на кого взглянет, тому тепло делается. Вот сколько доброты ее душа излучала. Даже горе жестокое в Марьином сердце льда не добавило. Марьин-то муж в зимний буран на лошади с санной дороги сбился. И в полверсте от дома замерз.

Афоня же, пастух, в кыштымскую Шуранку из строгановских земель попал. Со Слудки утек. Ему там правую руку по локоть железной крицей оттяпало. Три дня в горном ключе культю держал, чтобы боль отпустила. А выздоровел — и заводчику обузой стал. Заводчик взял и выгнал Афоню. Приказчик, перед Строгановым выхваляясь, хотел еще Достань Яблочко плетью выходить. За слова дерзкие, в лицо произнесенные. Но Афоня одной рукой у него плеть отобрал. И сам приказчика вытянул. Беспрепятственно с той плетью из завода вышел. Строганову, говорят, своенравство крепостного понравилось. Долго над сеченым приказчиком похохатывал. Так и прозвал его Сыромятной Зарубкой. Плеть-то из сыромятной кожи делалась. Афоня же из плети пастуший кнут смастерил. С ним табун и пас. У пастуха частенько заметная присказка с губ слетала:

— Пусть я с одной рукой, но заветное яблочко достану.

Вот от присказки прозвище к Афоне и припаялось. Достань Яблочку семидесятый год минул. Но те, кто его впервые встречали, большие годы не давали. На лице Афони борода, как лопата. Окладистая да широкая. Для плеч аршина мало. И не единой сединки в волосах. Оторванная рука, понятно, обратно не вырастет, но Афоня и левой приспособился управляться. Кнутом щелкать мастерски научился.

Бывало, шагает из леса табун. Все ближе и ближе подходят к домам коровы. Выбегают женщины их встречать. Тут Афоня и покажет мастерство. Начнет по земле кнутом щелкать. А в умелой руке пастуха кнут прямо по кличкам коров выкликает. Всех в стаде назовет и успокоится. На левое плечо пастуха отдыхать ляжет.

Ни разу в жизни Достань Яблочко тем кнутом скотину не бил. Случалось, спросит пастуха какой-нибудь заезжий мужик:

— Что же ты, Афоня, вон ту рыжую корову кнутом не укротишь? Видишь, в кусты сигануть надумала.

Достань Яблочко и ответит:

— Корова больше нас с тобой смыслит. Рыжке сейчас одиночество потребовалось. Хочет думушку свою обдумать. А так она у меня — корова смирная. Покинет табун до полдня и обратно вернется.

Если же у какого зубоскала насмешка вспыхивала насчет правдивости Афониных слов, тому пастух отрежет:

— Делать, паря, тебе неча. Побудь с табуном и мою правду увидишь.

Останется просмешник с пастухом. А Рыжка в самом деле в табун к полудню идет. Прямо к Афоне тянется. И мычит жалостливо да протяжно возле Достань Яблочко, словно извиняется. Пастух и скажет корове ласково:

— Ладно, строптивая, иди, гуляй с подружками.

А для мужика, который над Афоней поизгаляться ладил, все увиденное в диковинку. Он на посиделках об этом другим расскажет. Еще приврет для весу. Кто злобу в сердце носил да в людскую доброту не верил, называли Афоню-пастуха колдуном. Подглядывали даже, по каким местам он табун пасет, какие травы в пастушьей сумке приносит, перед какими цветами колдовские наговоры шепчет. И Афонина подпаска хотели на слежку настропалить. Только подпасок-то под стать пастуху подобрался. Из него, как из каменной кудели нитку, ни одного слова не вытянешь.

Те же, кто близко Достань Яблочко знали, понимали его добрую душу.

Теперь пора про Криночку рассказать. Прижимала из прижимал. Скряга несусветный. Лицо у Криночки злющее, острое. Повадками чисто хорь. Бобылем в пятистеннике жил. Особенно Криночку женщины сторонились. А у него такой взгляд на семейную жизнь был: жену заведешь, она тебя и объест. Но до женщин охоч был скряжник Криночка. Только так, ради баловства. И прозвищем его шуранские вдовы наградили. Криночка корову не держал, а молоко до страсти любил. Для этого возле пятистенника погреб построил. Зимой на лошади лед с ближнего озерка подвозил. На все лето запасал холода. Погреб оборудовал размашистый, с двойным запасом. Широкие плахи рядами для полок приспособлены.

Вдовам погребами заниматься не под силу. Ребятня у них на руках. Хозяйство. Летом страда сенокосная. Женщины коров подоят, а молоко в погреб к Криночке ставили. Плата за это была с дороговатинкой. С каждого двора молока криночку. А в сельце два десятка кривобоких избушек. Двадцать кринок молока к расчету Криночке выходило.

Женщинам Афоня-пастух по-хорошему сочувствовал. У Достань Яблочка, когда он из строгановских земель бежал, в Слудском заводе невеста осталась. Испугалась, видать, в бега удариться с безруким парнем. Достань Яблочко так и бедовал однолюбом.

Криночка же к Марье дорожку отаптывал. Только зря траву мял. А Достань Яблочко, хоть и неприятную весть Марье сообщил, но встретила вдова пастуха честь по чести. За стол посадила. Медовухи предложила. Две Марьины дочки за Афоней ухаживают. Девушки-то невесты почти.

Засиделся у Марьи пастух. Медовухой тешится да о деле речи ведет. Корова-то, видишь ли, стельная. Значит, отелилась в лесу и теленочка от людей прячет. Мозгуют вместе, где беглянку с лобастеньким искать. В какой глухомани.

А в этот вечер Криночка у вдовы под окнами прохлаждался. Сквозь слюдяную чешуйчатость подглядывал. Наполовину до Криночки разговор долетал. Вначале думал: милуются. Потом что-то про клад услышал. И еще сильнее уши навострил. Марья же вопрос пастуху задала:

— Что же ты, Афоня, и в сто лет не поседеешь? Не берет твою голову остудный иней.

Достань Яблочко только улыбнулся в ответ:

— А мое дело солнечное. Я утрами рано на работу встаю. В пастухи идут люди незлобливые. С ясной зоревой думкой на сердце. Благодать земной красоты чувствующие. Слышу, звенят цветы, словно колокольчики. А навстречу им плывет звон медных колокольчиков. То коровушки идут. С боку на бок сударушки переваливаются. Бессменные кормилицы земли русской. И выходит, по моему разумению, заглавным является на земле пастушье ремесло. Люблю я дело свое. А значит и счастлив. Нашел я в жизни нечаянный клад.

Умолк Афоня-пастух. А Криночка под окнами только слово клад и уловил. Обогащусь, думает, если за Афоней послежу.

Согласно уговору с Марьей, поднялся Афоня Достань Яблочко с первыми петухами. Корова не иголка — отыскаться должна. Табун подпаску доверил. Криночка тоже сон с себя холодной водой смыл.

У пастуха думы светлые, под стать зоревому разливу. У Криночки другое на уме. Афоня в пастушью сумку хлеба положил. Криночка же рогожный мешок приготовил. Топор взял. Волосяной аркан, каким башкиры коней усмиряют, за пазуху спрятал.

Росный след Афони отчетлив. А за ним осторожные сыскные следы Криночка отпечатал.

Афоня-пастух по урману, как по родимому дому идет. С лиственницами да соснами здоровается. А деревья, как брата, Достань Яблочка по плечам зелеными лапами похлопывают. Возле горного ключа пастух остановился. Решил жажду утолить. Над родником нагнулся. И тут смычала корова. Сразу догадался пастух, где беглянка прячется и возле себя теленочка бережет. Глянул в сторону лиственниц и Марьину корову увидел. А та шершавым языком теленка лижет. Теленок же к беглянке льнет. Вымя ищет.

Под ногой Афони сухой сучок щелкнул. Как выстрелил. Подняла корова голову. Набычилась. Острые рога навстречу пастуху выставила. Достань Яблочко к корове приближается. Нежными словами с ней разговаривает. Успокоилась беглянка. Веревку на рога накинуть дала. Афоня все теленка рассматривает. Страсть чудная телушечка. Шерстка на ней голубая. Рожки маленькие-маленькие. На хрустальные подвески похожи. Копытца вроде бы как серебряные. А на лбу красненькая звездочка. Приметной отметинкой светится.

«Вот так приплод, — думает пастух. — Отродясь таких телочек не видал». Взялся Афоня за веревку. Марьина корова следом потянулась. Упрямится немного. На теленка глазами косит. А телушечка копытцами приударила и давай возле пастуха кружиться да копытами бить. Малиновый звон загулял по елани. Родничок, из которого Афоня воду пил, разволновался. Кругами расходился. И вдруг выплеснулся весь. Сразу ни теленка, ни коровы не стало. Как будто их вода смыла. Афоне по глазам ярким светом ударило. «Никак солнцем голову напекло», — подумал пастух. А может, блазнится? Себя ощупал. Цел ли? Крест сотворил. На родничок глянул. А там вода успокоилась. Только на дне красная звездочка лучится. Ясная такая. И лучами на лиственницы указывает. Пошел Афоня по красным лучам. И там, где их свет оборвался, горку увидел. На вершине ее два скалистых камня торчком поставлены.

Пригляделся пастух к камням. И смекнул, что за порода. Камни эти белые, как мраморные. Но в отличку от мрамора с темнинкой. С синеватинкой даже. Кое-где по сини легкая желтинка проклюнулась. Для несведущего человека пустяковый камень. Но Достань Яблочко у огня пот проливал. Строгановская мошна и от его труда, как на опаре, пухла. Знал применение найденному камню. Без него железо не выплавишь. Домны без этих камней жить перестанут.

Взялся Афоня за вершинку скалы. Та с хрустом отломилась. Сколько рукой захватит, столько и отломится. Набрал белого камня полную пастушью сумку.

Тут по тайге свист раздался. Это Криночкин аркан над еланью взлетел. Своей минуты дождался. Волосяная петля змеей сдавила горло пастуха и дыхание оборвала. Подскочил Криночка к Афоне. Аркан ослабил. Подождал, когда пастух в себя придет. Топор в валежину воткнул. Чисто палач палачом. Охота Криночке дознаться, что за камень. Но молчит Достань Яблочко. На Криночкины вопросы отвечать не хочет.

Тогда принялся Криночка глумиться над пастухом. То арканом Афоню душит. То камнями бьет. От злобы кипит весь. А узнать не может, на какой клад указала Марьина корова с теленочком.

Снова дал Криночка передышку Афоне. От битья устал. Но понял Достань Яблочко, что не избежать ему смерти. Чересчур жаден Криночка. Не вымолить у него прощения. Жадность ни перед чем не остановится. Значит выход один остается: самому погибнуть, но и Криночку в могилу вбить. Других людей от него уберечь. Не оставлять зла на свободе.

Глянул Афоня-пастух на Криночку и усмехнулся:

— Что ж, слушай. Да запоминай, какое богатство скрыто в найденном мною камне. Серебряная руда это. Она и придает камню белый цвет. Серебро огненным путем добывается. У меня для этого банька оборудована. На задах, в огороде. Над очагом в баньке чугунная плита положена. Я на плиту камни насыпаю. А очаг топлю не дровами, а углем древесным. Чуть ниже плиты большая дубовая колода. С холодной водой. Топлю очаг так, чтобы плита докрасна накалялась. И серебряные камни калила. Для удержания тепла руду дерном накрываю. Жар и держится. Только ты сюда за камнями на лошади приезжай. Пастушьей сумки руды для получения серебра мало. Очаг топить тоже не скупись. Кали камни до тех пор, пока они рассыпаться не начнут. Тогда их сразу березовым стежком в колоду с водой и сгребай. Пустая порода кверху всплывет, а серебро на дне слитком останется.

Только узнал тайну камней Криночка, схватился за аркан и пастуха задушил. Тело Афони в яму сбросил. Для верности хворостом и камнями завалил. В поселок скорей побежал. Чтобы, когда Достань Яблочка хватятся да искать вздумают, его не заподозрили.

Потерялся пастух. Женщины по тайге побродили, покричали, поаукали. Потом искать перестали. Только Марья дольше всех по Афоне горевала. Корова у нее домой вернулась. Правда, без теленочка.

Недели через три Криночка лошадь запряг. На дровни короб поставил. В лес собрался. Чтобы в поселке не узнали, за каким делом поехал, вечера дождался. Ночью решил серебряную руду к баньке подвезти. Дорогу заранее прорубил. Тоже от людей скрытно. Наломал камня. Он от каелки чуть ли не сам отскакивал. Полный короб накидал. Затемно к баньке доставил. Тут вовсе Криночке невтерпеж стало. Кинулся очаг растоплять. Древесный уголь давно уже возле бани, заранее приготовлен. Спит Шуранский поселок. А Криночка кочергой шурует, камни на плите дерном укрывает. В колоде вода с краями налита. Вот и камни начали рассыпаться. В небе звезды потускнели. Рассветным ветерком потянуло. А Криночка обогатиться спешит. Серебряные слитки руками потрогать. За стежок ухватился: время приспело раскаленные камни разом в колоду сгребать.

Знал Афоня-пастух еще одно применение камню. Бывал он в больших городах. Видел, каким приятным яблоневым цветом господские особняки сияют. Да Криночке по-другому растолковал.

Ухнули камни в воду. Белой пеной вскипели. Криночка отскочить от колоды не успел, как его парным облаком охватило. Горячей известкой обожгло. Криночка из баньки так и не выбрался. В страшных муках от известковых ожогов скончался.

Речка к другой речке бежит, а сказ к новому сказу тянется.

…Далеко за Урал, по всей России расплескался весенний яблоневый известковый цвет. И пускай не удалось Афоне достать заветное яблочко. Но нежного яблоневого цвета коснулся.

ТАЙНА ГОРЫ СУГОМАК

Сказывали люди, что в старые времена сова дневной птицей была. Да вот одно дело приключилось. С той поры и стала по ночам шататься, людей пугать.

Давно это было, еще когда Нижне-Кыштымский завод строился. Жил на Нижнем Кыштыме мужик Кирилл, по прозвищу Бегунок. Откуда он был, про то мне неведомо. Домишко его рядом с заводом срублен. Из крепкого литого сосняка.

Зима закрутила в тот год холодная. Как-то выехал Кирилл утречком в лес. А утро туманное, морозное. Доехал мужик до того места, где коренная дорожка начало берет. По ней бабы летом ходили по ягоды за Горелую горку. Видит, идет навстречу девчонка. Идет, слезами уливается. Шубенка на ней — заплата на заплате.

Остановил Бегунок лошадь и спрашивает девчонку:

— Чего, дитятко, воешь и куда в такой холод да рань такую бежишь?

Ну и рассказала та, что осталась сиротой, одна на всем белом свете, и не знает, куда пойти и где приют себе искать. Кому она такая махонькая нужна?

Подумал мужик и говорит:

— Я в семье двенадцатый буду, а детишки все парни, будь ты мне дочкой. Где на семью по куску хлеба находится, там еще дитя прокормить можно.

Прижилась девчушка у мужика, названые братья ее полюбили. И стала она звать мужика с бабой отцом да матерью. Жили в мире-согласии. Только через год заводчик заработок начал зажимать, ну и забедствовали. Зимой еще сводили концы с концами, к весне вовсе худо стало. Братишки с голоду пухнут. А девчонка та, Настюнькой ее звали, думает, что последний кусок у них отнимает, есть стыдиться совсем стала.

Раз к вечеру кое-какой приварок достал Бегунок. К ужину за стол начали садиться. А Настюньке неловко за стол идти, вышла на огород, задумала переждать ужин-то. Села на пенек и видит: совы летают, в стаю сбились, будто хоровод водят.

Подлетает одна сова к Настюньке. Желтыми глазищами прямо на девчушку уставилась. Потемнело у Настюньки в глазах.

 

— С голоду, наверное, — подумала она. И чует, что несут ее ноги, а куда неведомо. Хочет она остановиться и не может. Кричать хочет и не кричится. И то диво, что не натыкается ни на что, а бежать бежит, и в глазах тьма.

В чувство пришла от света, что из-под земли струился. Она на свет идет и видит пещеру. В той пещере земельных богатств разных — видимо-невидимо. Золотые самородки, камни драгоценные, кристаллы хрустальные. От них тот свет струится.

Встала Настюнька у входа и стоит, налюбоваться не может. Слышит она голос:

— Что же ты, девонька, встала? Заходи в гости.

Настюнька и вошла в пещеру.

— Выбирай, что душе угодно.

— Да кто же ты? — спрашивает Настюнька. — И почему тебя не видать?

— Я — хранитель богатства этого уральского, Сугомак.

— Выбирай, что по душе, — еще раз молвил Сугомак. А Настюнька растерялась, стоит. Потом видит: в одном месте из-под камней крупных маленький камушек светится. Ну и ухватила его, потянула и достала меч богатырский, со сверкающей рукоятью. Велик тот меч в размерах, а ее рука и веса не чует.

— Вот я его и возьму, — говорит Настюнька. А Сугомак отговаривает. Зачем девчонке оружие? Но Настюнька на своем настояла и меч с собой унесла.

С тех пор зажила Бегункова семья, нужды не ведая. Камешки с рукояти помогли. А меч Настюнька спрятала и любила вечерами ходить в потайное место на его сияние смотреть. И всегда стайка сов ее охраняла.

Выросла Настюнька в девку, да такой красоты, что по всему Уралу, пожалуй, не сыскать, не то чтобы по заводу.

В то время заводским надзирателем Филька Фитиль был. Собака собакой. Издевался по-страшному над работным людом. Похвалялся, что одним ударом плети может в гроб вогнать. Прозвище свое получил за то, что как жердь тонкий да ростом в потолок. А волосы на голове как бы дымились смолевой гарью. Оба глаза — косые. Вот такая образина и не стала давать проходу девке.

Боялся Фитиль один по заводу ходить. Оборужился. Самопал на плечо повесил. Вдобавок подобрал себе ватагу из шести сорвиголов. Семером по заводу и рыскали.

От любви к Настюньке Филька высох, вовсе на пугало запоходил, и над людьми еще хуже стал измываться.

Старший Настюнькин брат у домны работал. Беда и приключилась. В печь вода попала, и взрывом полоснуло брата. Сильно обожгло. Когда его на заводской двор вытащили, без памяти был. А Филька уже здесь. По привычке рубанул обожженное тело плетью. Парень вздрогнул, вздохнул, открыл глаза, в память вошел. Посмотрел на Фильку, да так, что тот к стене прилип. Говорят, от стены-то дружки насилу его оторвали. Помер мастеровой. Быть бы тут драке большой. Мастеровые за ломки да молоты похватались. Но Настюнька удержала.

Видит Филька, что после случая с братом вовсе не подойдешь к девке, и решил ее силой взять. Выследили ее ватагой, когда она меч свой пошла смотреть, и решился Филька Фитиль на подлое дело. Только Настюнька меч вытащила, а меч в половик был завернут, как они и подскочили.

— Моя! — кричит Фитиль. Настюнька как бы не перечит, вроде по всему уже видит — так и быть.

— На-ко, — говорит, — Филя, помоги мне, подержи эту тряпицу. И меч ему подает. Филька рад стараться. Ухватился обеими ручищами и упал. Придавил его меч. Орет Филька ватагу на помощь. Те поднимать его — и сами повалились.

Настюнька меч подняла, развернула. Вскочил Фитиль с ватажниками на ноги и глаз отвести от сияния не могут. А Настюньку уже неведомая сила от них повела. Ватажники за ней, не отстают. Совы тут же летают, крыльями Фильку да его дружков бьют. А те так и прут за девкой. Очухались в лесу. Увидели свет пещерный. Встала Настюнька в ярких лучах, улыбается:

— Ну, что же вы, гости дорогие, не проходите!?

А те, как девку караулить, по ковшу браги хмельной хватили. Им бы и море — лужа, а побаиваются пещеры-то. Один Филька самопал с плеча сдернул:

— Ну и войдем, не спросимся.

Сказывали люди, тогда пещера как один зал была. Золотой стол, весь каменьями изукрашенный, в самом конце пещеры разными кушаньями поуставлен.

— Садитесь, — приглашает Настюнька, а сама улыбается по-прежнему.

Озираются ватажники. Но, как и Филька, за стол садятся.

— Давайте, сваты, угощайтесь, а о деле потом, — говорит им Настюнька.

Шестерым кусок в горло не лезет. Боязно им под землей-то. Только Филька хорохорится изо всех сил:

— Силком тебя замуж возьму!

Настюнька и рассмейся:

— Ну, как за тебя, Фитиль, замуж идти, коли ты и половика-то в руках удержать не можешь, — сказала эдак, а Филька и вскипел. Вскинул он самопал и выстрелил в грудь девке. И упала Настюнька, как подрезанная литовкой травинка.

Вздохом каменным огласилась пещера. Страшным криком вскричал Сугомак. Молниями огненными поразил ватагу. Стенами каменными отгородил их от мира.

Запечалился Сугомак, и поныне плачет. Видно, тоже крепко полюбил он ту девку. Слезы его капают с потолка пещеры, а где-то в седьмой комнате стол стоит золотой, изукрашенный, и за тем столом семь «гостей». И лежит там девка красоты неописанной.

Слыхивали люди в то время грохот в горах. Семь раз громыхнул Сугомак обвалом каменным. Рвались в небе молнии, всю ночь ливень шумел — то оплакивал Сугомак Настюнькину смерть.

Ослепли от молний совы, вылетели из пещеры и с той поры летают в ночной темноте, и пугают людей, и шарахаются от них.

ДИКОВИННЫЕ ЛАПТИ

Лапоть от лаптя узором отличается. Бывало, один и тот же мастер плетет, а одинакового узора на лаптях не выходит. У одного прошивочка еле заметная пущена, а у этого нет. Тут плетенка пошире, тут поуже. Хороший мастер стремится сплести лапти так, чтобы у лаптя своя красота была. Для ноги мягкость, тепло и удобство.

Раньше мастеровой люд с малолетства умел лапти плести. В каждой семье кто-нибудь эту обувку изготовлял. Но на Каслинском заводе лучшим мастером по этому делу Степку Торокина считали. Он многих по плетенке-то обошел.

В иной многодетной семье больше десятка ребятишек, и каждому обувку подавай. Глава семейства на такую ораву сам наплестись не может. Заводская работа время отнимает. И на домашность его много тратится. Плетенку-то для лаптей запасти — вовсе дело нешуточное. Подходящие липы надо в лесу подсмотреть. К сроку лыко снять. В озере замочить да высушить. Работы, считай, непочатый край. А цена лаптям грошевая. Мужику вроде бы неудобно самому к Торокину с лаптежным заказом пойти. Мастеровой женке и скажет:

— Закрутился я, хозяюшка, в работе. А ребятишки без обувки. Сходи к Степану да каждому по паре лаптей закажи. Пускай сделает.

Женка и отправится к Торокину. С парнем о цене срядятся. Глядишь, недели через две вся семья в лапти обута.

Не от хорошей жизни молодой парень лаптежным ремеслом занимался. У Степана на обеих руках по три пальца не хватало. А потерял он их так.

Отец-то у Степана Торокина в пугачевском войске большим атаманом был. За народное дело да заветную волю сражался. Степанова мать вместе с мужем тоже во всех военных походах бывала. Родители мальчонку с собой возили. Пристроить-то некуда.

Однажды попал пугачевский отряд в засаду. Отца в бою пуля сразила. А мать с мальчонкой в плену оказались. Нашелся какой-то прохвост и царицину генералу на них указал. Дескать, вот она, атаманова-то семья. Мальчонке по приказу генерала на каждой руке по три пальца отрубили. Окровавленного к матери привели. Та от такой жестокости умом тронулась. Ну и отпустили юродивую с калекой на все четыре стороны. Степан с матерью к Каслинскому заводу и прибились. А Степанова работа мастеровым огненного дела по душе пришлась. Прижился парень в Каслях. Собственным ремеслом стал промышлять.

Только всегда не по себе становилось Степану с лип лыко обдирать. Казалось ему, что точно так же с живого человека кожу снимают. Нельзя ли для своего дела другой материал подыскать? Слыхивал он, что есть на Урале камень, из которого, как из льняной кудели, можно нитку тянуть. Парень собрался на поиски камня в Вишневые горы. За больной матерью посмотреть соседей попросил.

Целое лето в горах пропадал. Все скалы облазил. Все корневые выворотни пересмотрел. Наткнулся на подходящий камень.

Степана совсем было в Каслинском заводе потеряли, как он в свою избушку заявился. А вскоре соседей новинкой удивил. Из каменной кудели лапти вышли не хуже лыковых. Можно было в Степановых лаптях по лесному опалу ходить и ног не обжечь.

О диковинных лаптях Степана до каслинского приказчика молва докатилась. На приказчиковой службе в те годы Дородыч состоял. Мужик из себя, что медведь. Волосат и космат. Кривоног и отменно брюхат. Вместо ума в голове ветер шебаршит. Богат слабоумием, да зато, как пень, упрям. Вобьет в голову какую блажь, кувалдой ее оттуда не вышибешь.

Едва мастеровые о каменных лаптях заговорили, решил Дородыч их заводчику показать. Мастеровые его надоумили: нельзя ли лапти для огненного дела пользой обернуть?

У заводчика дочь на выданье была. Сама из себя красавица, а нравом, как деготь. Мастеровых сама била. Часто батюшку просила, чтобы тот ей для развлечения кого-нибудь провинившегося доставил. Людей мучить у нее в привычку вошло. Бывало, соберется по-нарядному. На холеные руки белые перчатки наденет. В перчатку медный наладошник положит. И лупит мастерового тем наладошником. Кругом хозяйские обережные стоят. Радуются кровавой потехе. Попробуй отпор окажи! Плетями да палками забьют. Или с цепей свирепых собак спустят.

По осени каслинский приказчик с лаптями из каменной нитки к заводчику во дворец заявился. В господском саду дворники листья опавшие жгли.

О приезде приказчика барину доложили. Дородыч о заводских делах полный доклад представил. Потом заводчику о новой обувке рассказал. Тот сразу слугу кликнул. Велел ему каменные лапти обуть и по огненным садовым кострищам пройти. Слугу, конечно, в оторопь бросило. Но ослушаться не посмел. Обулся в лапти — и в костер. Сперва-то боязливо по угольям вышагивал. Потом осмелел. По-резвому забегал. Не горела в огне каслинская обувка, а только белой, как снег, делалась.

Тут дочь-то заводчика и углядела из окна, что ее отец очередной потехой занимается. Слугу по горячим угольям бегать заставляет. Ну и выкатилась на крыльцо. А когда узнала, в чем дело, капризничать стала. Потребовала подать ей мастера, что лапти сплел. Хочу, дескать, на него посмотреть и для себя несгораемые сапожки заказать. Хочу теми сапожками на балу гостей удивить.

Дородыч в тот же вечер обратно в Касли подался. Чтобы как можно быстрее Степана Торокина к заводчику доставить. В Каслях сразу к его избушке свернул. О господском желании Степану объявил. Дал на сборы полдня.

На другой день приезжает приказчик к парню, а тот к заводчику ехать наотрез отказался. На любые приказчиковы уговоры не идет. Не на кого, дескать, полоумную мать оставить.

Тогда приказчик стражников позвал. Те свалили парня, связали. На приказчикову телегу положили. Так связанного к заводчику и повезли. До господского дома путь не близкий. Да и погода-то дождливая. Степана на телеге, как варнака, стерегли. Чтобы окончательно не замерз, рогожины набросали. Даже путы не разрешал ослаблять приказчик. У Степана-то руки и ноги синевой налились, когда его к господскому дому доставили.

Завидела дочь заводчика их — во двор выбежала. Велела развязать парня и встать ему приказала. А Степан от пут обезножил. Господской дочери это невдомек. Показалось, что издевается над ее словами парень. В руках у нее дорогой зонтик был. Изготовлен китайскими мастерами. Весу в зонтике порядочно. Ручка-то целиком из чистого золота. Шелковые клинья драгоценными камнями отделаны. Барышня и принялась бить Степана зонтиком по голове. Лежачего-то хлестать сподручней. Избитого парня заводские женки с трудом на постоялый двор увели.

Не успел Степан от побоев отойти, как за ним снова стражники приехали. Ведь господская прихоть еще не выполнена. А хворь мастеровых в расчет не принималась. Дочь заводчика возле отца вертится. Рядом каслинский приказчик стоит. Степан, понятно, обиды не оказывает. Хоть неможется ему, но поклонился барам, как положено.

Заводчик сам разговор повел. О великом желании своей дочери Степану объявил. Нужно, мол, несгораемые сапожки сплести. Чтобы плетенка на тех сапожках редкостным узором удивляла. Сроку назначил месяц. Даже на дорогу ни дня не накинул. И тут же на Степана прикрикнул:

— Что встал балбесом?! Мерку с ног моей дочери снимай!

Степан на это слова не сказал. Тут же мерку снял. За что пинок ногой в лицо получил. А сам думает:

— За битого двух небитых дают.

Потом, когда господа ушли, попросил у Дородыча, чтобы ему старую работу вернули.

Увез приказчик Торокина в Касли господский заказ выполнять. А тот каменные лапти с собой захватил.

Засел Степан за работу. На уме свое держит. Никому своих мыслей не доверяет. Даже сна от работы лишился. Узор за узором на сапожках перепробовал. Но что-то все не так, как надо, выходит. Парень над заказом душу надрывает, но не получается задумка.

А у Степана хоть руки Изувеченными были, но девчонки его не обегали. Особенно соседская Акулинка норовила перед окошками его глазами посверкать и позубоскалить. Она первая и узнала о том, как дочь заводчика над парнем измывалась. В сумерках к Степану забежала. О чем они говорили, одни стены слышали. Но сказывают каслинские старики, будто девчонка Акулина и присоветовала Степану, какие для господской дочери из каменной кудели несгораемые сапожки сплести.

Степан заказ в срок выполнил. Сапожки получились на загляденье. Искусная плетенка в три ряда сложена и между собой крепко-накрепко соединена. На сапожках внутренний ряд сплетен елочкой. В среднем ряду плетенка треугольниками выполнена. А на лицевой стороне вроде стальной кольчужки — кольцами. Те кольца размера разного. То они побольше, то поменьше. В самой же середине сапожек в девичий портрет сбиваются. На портрете дочь заводчика изображена. Редкостной такой красавицей. Если на сапожки в тени смотреть, тогда красавица добрая и улыбчивая. Но стоит только солнечному лучу по сапожкам пройтись, как господская дочь становится похожей на ведьму.

И еще примечательность на сапожках была. Шнурки, что змейки, шелковые. Сумел Степан в несгораемую белую нить желтизны подпустить. Поэтому и стали похожи змейки на наших медянок. Тех, что к горному богатству дорожки показывают. Шнурки на сапожках тонкие, и головенки у змеек маленькие. Точь-в-точь натуральные.

К тому времени здорово занепогодило. К осени-то зима приближалась. В пасмурный день Степан приказчику свою работу принес. Глянул тот на сапожки и в неописуемый восторг пришел. Особенно ему портрет понравился. Сразу же в дорогу собрался. Про себя решил, что не годится к заводчику Степана брать. Ведь работа-то редкостная и материал особый. Вдруг Степан плату потребует?

Наутро приказчик один со Степановой поделкой к заводчику покатил. Всю дорогу о награде только и думал.

Степан тоже, узнав, что Дородыч из Каслей выехал, засобирался. К вечеру втроем в лес ушли. Мать с собой взял и Акулинку.

Дальше дело-то так развернулось.

Приехал каслинский приказчик в господский дворец. Пока в дороге был, ненастье кончилось. Денек выдался теплый и солнечный. У Дородыча на душе ликованье. Сапожки в атлас завернуты, под мышкой их держит. А на вопросы хозяина ответы припасены. Вздумает заводчик про мастерового спросить, то приплетку такую можно выкинуть:

— Зауросил, дескать, парень: в холодную за непотребные речи посажен.

Вскоре каслинского приказчика заводчик к себе потребовал. И до господской дочери слух долетел, что ее заказ выполнен. Она тоже выскочила на сапожки взглянуть.

Приказчик атлас развернул. На лице угодливость изобразил. Сапожки господской дочери подал. Та сразу кинулась примерять их. Сдавил сапожок ногу до боли. Слуги едва стащили. А тут солнечный луч портрет осветил. И вместо себя дочь заводчика ведьму увидела.

— Что такое! Ты что приволок?! — завопила красавица.

И бац, бац! Сапожками-то приказчика по лицу. А тому на портрете тоже отчетливо ведьма пригрезилась. Приказчика тут же сердечный приступ хватил.

Заводчик вовсе от страха побелел: скользнули шнурки со Степановых сапожков настоящими живыми медянками и запястья рук его дочери обвили.

С давних пор живет поверье на Урале. Если кого укусит медянка — лекаря не зови. Не избежать тут смерти. Медянки всегда с разбором кусают. Значит, злобная, ненавистническая душа у человека. А доброго да к людям отзывчивого не заденут.

ЛОСИНЫЕ РОГА

Прямо в заводской пруд глядели окна избенки, где Макар проживал. Как конь в упряжке, мотался Макар на работе. Руду дробил. Рудничную тачку катал. Домну кормом обеспечивал. Десятники, хозяйские прихвостни, старались во всем ущемить мальчонку. За Макара-то заступиться некому. Родители далеко, наезжали редко. Их за провинность в Шемахинский завод хозяин отправил. А тут нечаянно-негаданно появилась в Кыштыме старушка. Сколько ни билось лихое время над ней, а не согнуло. Ходила прямо, как молодица, и глаза горели по-девичьи озорно, как два зеленых малахитовых камня.

Известно, пришлому человеку где-то жить надобно. Вот и показали ей люди на Макарову избенку. Один, дескать, мальчишка живет. Сходи, бабушка, поговори с парнишкой, жить и пустит.

А с Макаром об этом и говорить не надо. Невесело ему в пустых стенах. Человеческого голоса не слышит. Он и пустил к себе старушку. А соседи прозвали ее Макарьихой.

Вставала Макарьиха до света. Сама маленькая да тоненькая. Вроде бы и силы-то большой в ней нету, но работа кипела в руках. Как управится по хозяйству, целыми днями пропадала в лесу. То грибы да ягоды собирает, то травы целебные ищет. В дружбе жила Макарьиха и с лесными зверями. У зверей тоже беды да болезни случаются. Однажды самому серому волку помощь оказала. Из железного капкана лапу его вызволила.

Зимой из хмурого сосняка к Макаровой избенке много звериных следов тянулось. Никому из зверей Макарьиха в еде не отказывала. А чаще всего лось-трехлеток приходил. Его бабка с Макаром лосенком спасли. Из трясины Кошачьей елани в троицын день вытащили. Совсем уже неживой лосенок был. Бабка Макарьиха на теплой печи его отхаживала и молоком коровьим отпаивала. А, как встал лосенок на ноги да подрос, вновь заманила его тайга уральская. Но от завода далеко не уходил. Вечерами поднимался на Сугомакскую гору и на синь окошек глядел, где его выкормили да вырастили. На самом краю гранитной скалы стоял. Сильный да гордый. Мастеровые у домен о работе забывали. На шихтовом дворе толпились. На лося смотрели.

Только Прыщинского лесной великан из себя выводил. Охотничий азарт в приказчике зажигался. Откуда такого приказчика управляющий подцепил, одному богу известно. Слухи ходили, что проиграл кому-то в карты свое имение этот Прыщинский. Поэтому и над мастеровыми издевался по-волчьи. Сутками людей от домен не отпускал. Целую свиту соглядатаев завел, которые ему на работный люд доносили и нашептывали. Сам пальцем никого не ударит, а на заводской двор возами розги завозит.

С охотничьей страсти приказчика перемена на заводе и произошла. Вот как все это получилось.

Уманивало Прыщинского с ружьем на Сугомакскую гору бежать да того лося свалить. Он хотя и побаивался мастеровых, так как здорово им насолил, но на ружье надеялся.

Лето в тот год выдалось знойное да засушливое. Лесными пожарами богатое. Три дня лежал Прыщинский в засаде напротив камня, где лось любил стоять. А тот как будто чуял беду смертную. Только на четвертый день в предгрозовое затишье вырос он на гранитном сломе. Над шиханами черные тучи клубились. Молнии полыхали. Раскаты грома погасили грохот выстрела. Что дальше произошло, никто не видел. Прыщинского лесообъездчики у подножия Сугомакской горы нашли. Еле обогнали приказчика. Крепко поломан был лосем. Другому бы такая наука на пользу, а Прыщинскому наоборот.

Соглядатай приказчиков Блиненыш нашептал ему: дескать, во всем бабка Макарьиха виновата, колдунья старая. Из за ее наговора приказчикова красота потеряна. Прыщинский сна лишился. Черная дума его сердце одолела. Решил он Макарьиху со света сжить. Для этого Блиненыша подговорил. Денег не пожалел. А тот дождался безлунных ночей. Подпер двери избенки кольями. Под окна соломы подложил и в самую полночь поджег.

Макар тогда на заводе был. Ночную плавку к выпуску готовил. В высокого парня к тому времени выметался. Усы и бородка на белой коже лица затемнели. Плечи в стороны раздвинулись, простора требуя. В огневом ремесле кумекать научился. Парня сильного да рослого старшим мастеровым к домне поставили.

Когда пожар случился, Макар с работы прилетел. Крыша у избенки уже рухнула. Тушить нечего было. Угли золой, как серым покрывалом, затягивало. У парня горе великое. Макар бабку за родную мать почитал за ее доброту да заботу. А Прыщинский с кривой рожей на мастерового набросился:

— Кто она тебе? Мать родная? На заводе плавка горит. Марш на работу! А то, что избенки не стало, еще лучше. С домной в обнимку ночевать будешь.

Блиненыш тут же вертится. В ухмылке зубы скалит.

Смекнул Макар, чьих рук это дело. Но смолчал.

На рассветной зорьке на месте пепелища лось стоял и копытами землю бил. Макар к утру плавку тоже по-своему выдал. «Посадил в домну козла». Крепкого, жилистого да живучего. Так, что всю печь разламывать пришлось. Страшное наказание грозило парню. Макара уже стражники веревками связывали. Тут закачалась заводская стена, на мелкие камешки рассыпалась и рухнула. Рядом с Макаром лось вымахнул. Стражников, как ветром, выдуло. Могучими рогами разорвал веревки. Вскочил Макар лосю на спину. Только его и видели…

Блиненыш же на полученные от приказчика деньги дом для себя надумал строить. На фундаменте крепком, каменном. Мастеровые для фундамента камень начали ломать близ Сугомак-озера. Блиненыш самочинно работой руководил и радовался. Кладка фундамента к концу двигалась. Для одной стороны только каменных плит не хватило. Блиненыш на коня — и к тому карьеру, где камень ломали… Там его мертвым и нашли. Рядом лосиные рога положены. Дескать, вот чем примочен и паршивой жизни лишен.

Фундамент тот как памятка черному делу долго стоял. Уже в наше время, когда большой дом ставили, его бульдозером с землей сровняли, А карьер, где Блиненышу камень ломали, вода залила. Кыштымцы прозвали тот карьер Иудиной ямой. В нее часто домашняя скотина попадала. Захочет корова из той ямы воды испить, подойдет поближе, а глинистые берега и поползут вместе с коровой в воду. И что еще странно было. Осока да камыш любую мало-мальскую болотину заселяют, а берега этой ямы не жаловали.

Прыщинский тоже долго на заводе не удержался. Виденья страшные его замучили. Захочет на мастерового крикнуть или злобу на ком сорвать — замелькают перед ним лосиные рога. От страха Прыщинский вскорости и языка лишился. А безъязыкий приказчик кому нужен? Турнули его из Кыштыма.

Макара людям больше видеть не приходилось. Хотя он и недалеко от завода жил, на берегу Иртяш-озера обосновался. Иртяшское плесо и теперь Макаровым называется.

А в народе поверье пошло, что там, где лось копытом наступит, целебная трава вырастает. Да еще стали с тех пор работные люди над кроватью лосиные рога вешать, якобы охраняют они дом от бед и разных напастей. И на лосей кыштымские мастеровые охотиться перестали. За грех считают. Сейчас и вовсе лоси под охрану взяты.

ИРТЯШСКАЯ ЛЕГЕНДА

Наши кыштымские да каслинские места редкостные. От других наособицу. Камнем подбиты. Облаками прикрыты. Людьми потревожены да озерами огорожены. А из всей озерной изгороди наших мест иртяшское прясло самое длинное. Возле Каслей вскипают иртяшские волны и бегут до травакульских берегов.

Хорошо на иртяшском берегу смотреть на дали уральские. Любоваться горами синими, еланями земляничными. И слушать говор волн. Волны же торопятся почти всегда к Кыштыму. А гребни их гасят камыш травакульской переузины да каменистая гора Шатанов-острова. Наверно, здесь, на иртяшском берегу, и родилась поговорка: без тележного колеса — не видать земные чудеса.

Куда только не шли крутые деревянные колеса. Ставили на них то барскую карету, то крестьянский дорожный ходок, то безотказную телегу мастерового.

Редкостным умельцем колесного дела был Тарас Санников. Не только в наших заводах, но и в других уральских поселках мужики про Тарасовы поделки знали. Издалека за тележной снастью к Санникову приезжали. Мог Тарас обода клепать. Умел санные полозья гнуть. Дуги мастерить. Казалось бы, не мудреная штука колесному ободу нужную форму придать, а сколько потеть приходится.

Ценились Тарасовы колеса за прочность и долговечность. Хвалили мужики мастера за скромность да сердечность. Любое дело кипело в руках у парня. Знал Тарас, когда и какое дерево для поделок выбирать. Сколько времени в воде вымачивать. На звонком ветру сушить. Когда из обыкновенной осины быстроходные санные полозья гнуть. Или из березы колесные обода ладить.

В те годы Нижне-Кыштымский завод начал строиться. Демидовские причиндалы приписных крестьян вместе с конями с большой округи на строительные работы согнали. Тележной снасти много потребовалось.

При крепости-то у мастеровых доля известная. Плети да бедность. Но Тарас по работе еще в подмастерьях отличался. Умелые да толковые руки были у парня. Бывало, иной опытный мастер одно колесо смастерит, а Тарас, глядишь, на все четыре колеса телегу оборудует. Бросились мастерство да старанье подмастерья в глаза управляющему. Заводчику об этом донес. Вот и переселили парня в таежную глушь и приказали вплотную тележной да санной работами заняться.

Забелела Тарасова изба на иртяшском крутояре. Кругом глухомань звериная, а рядом светлое озеро с ключевой водой. По Тарасовой избе как раз заводская грань проходила. Демидовские земли от каслинских отделяла.

Молодцом выглядел крепостной мастер Тарас. Сам статный да чернобровый. Кудри диким хмелем завиваются. Заводским девчатам по душе да по нраву. Но главное, к одному делу прикипел. К одному ремеслу сердцем прирос. Все надежней его работа людям служила. На колеса, что Тарасовы руки мастерили, любо-дорого посмотреть: ловким топором слажены, а обода железными шинами окованы. Ступицы ножом просверлены. Спицы же, как точеные. Зажимал Тарас самодельный нож в крепкий лиственничный зажим и готовое колесо к лезвию подводил. Сильными руками колесо крутил. Быстро и точно ступицу просверливал. В мастера первостатейные выбился.

Однажды по апрельскому звону подсмотрел Тарас на озерном иртяшском берегу кривую березу. Для изготовления колес подходящую. Сперва топором ее обстукал. Жилистую древесину на звук обследовал. Не дуплиста ли? Определил ее пригодность для дела и тут же подумал, что не одна пара колес из березы получится. На солнышко глянул, а оно уже за полдень ушло. Значит, решил Тарас, надо к березе поутру наведаться. В час, когда роса сверкает на белой коре. Росяные блестки гибкости, крепости да упругости дереву добавляют.

На рассветной зорьке поспешил мастер к березе. На место пришел, когда туманная дымка от земли поплыла.

Встал парень возле дерева поудобнее. На руки поплевал. Взмахнул топором, а ударить не успел, так как за спиной кто-то прямо взмолился:

— Не губи, Тарас, мою березоньку! Не руби ее тело белое. Хоть и горбата она, но душа у ней приветливая, ласковая.

Оглянулся Тарас на голос и рядом девушку увидел. Милую да пригожую. Высокому парню девушка до плеча будет. Сарафан на девушке, словно черемуха в мае. Белый, белый. И весь диковинными лесными цветами расшит. Тут подснежники с медуницами. Ландыши с голубыми незабудками. И от каждого цветка аромат струится. Девичий-то сарафан с рукавами широкими и размашистыми. На одном рукаве — птица-лебедь в клюве радугу несет. Над радугой тучка клубится. И вроде бы норовит дождичком на землю брызнуть. На другом рукаве — красное солнышко улыбается. Погожий денек сулит. Девушка берестяную корзинку держит. Корзинка-то, словно спелой ягодой, хрустальными бусинками наполнена.

Загляделся мастер на девушку. При виде красоты удивительной у парня слова на губах замерзли.

А красавица улыбнулась, и сразу все вокруг преобразилось. Каменные горки из темных алыми сделались. Черные леса встрепенулись. Дикую неприветливую хмурь с себя сбросили. Стекла озер светом брызнули. Заиграли радужно.

А девушка на левую руку корзинку повесила и давай правой рукой хрустальные да рубиновые бусинки во все стороны кидать и напевно приговаривать.

Горбатая-то береза, что Тарас срубить хотел, на глазах меняется. То серебряным бисером она засверкает, то золотым дождем подернется. Потом в бирюзовое платье оденется и тут же его на розовое обменяет.

Пересилил Тарас оцепенение и девушку спрашивает:

— Откуда ты взялась да появилась? Говорунья глазастая, веселая да цветастая. Из себя ладная, пригожая — на заводских девок не похожая. Зачем ходишь по росе хрупчатой, привлекаешь парней косой трубчатой?

Наговаривает ей скороговорками, как при первом-то знакомстве принято. Сам же глаз отвести не может. В голове думки вспыхивают. Три весны прожил в таежном урмане. Сколько заводских девок набегало сюда по ягоды, а такой не встречал.

Тут красавица хрусталь разбрасывать перестала и на думки Тарасовы ответ дала:

— Знаю, Тарасушка, мил дружок, что третью весну по хозяйскому приказу здесь живешь. Колеса с санными полозьями ладишь. Работа тебе не в тягость. От людей почет да поклон. Я тоже здесь родилась. Здесь свою работу исполняю. От моей работы весенние да летние дни начинаются.

Случается, что и я с вечера закручинюсь. До утра с девичьей тоской не расстанусь. Помашу на зорьке левым рукавом — ни одной росинки не уроню из корзинки. Люди и говорят по этому случаю: на земле сухорос — день к ненастью прирос. А им-то невдомек, что тут моя тоска девичья виновата. Зовусь же я Росяницей. На зорьках солнечным лучам ворота отворяю и из росы дорожки стелю. Когда же на земле мороз похаживает да метель по снегам пляшет, сижу я в земле под толщей каменной.

Еще раз спасибо тебе, Тарас, что пощадил ты березу горбатую. Мою няню старую. Всмотрись-ка сюда получше. Видишь? Сторожит береза вход в палаты, мраморные, сапфиром отделанные. Здесь я живу. Хрусталем да изумрудом играю. Гранильным ремеслом занимаюсь. Для погожих дней росинки готовлю. Не зря же молвится людская пословица, что без утренней да вечерней росы не видать земной красы.

А сейчас, Тарас, шагай по своим делам. Скоро солнышко поднимется и росинки мои сушить начнет. Пора мне на отдых.

Стали Тарас с Росяницей каждый вечер возле камня встречаться. Вскоре встречи-то в любовь перекинулись. А когда любовь в радость, то любое дело в руках горит. Любая работа спорится.

Управляющий-то новым заводом колесным мастером не нахвалится. На прибавку к заработку не поскупился. За одно лето, считай, крепостные мужики заводскую плотину насыпали. Из-за колес у мастеровых да приписных даже крохотной заминки не приключилось. Все телеги на исправном ходу. В полном порядке.

Может, и дальше бы у Тараса жизнь по хорошему пути двигалась, но к его таежному подворью каслинскую барыню Устю Коробкову занесло. Задумала барыня большой торговый караван в Казахские степи снаряжать. Вот и понадобилась колесная снасть. Прочая тележная справа. Решила она на роскошном тарантасе к прославленному мастеру сама заглянуть. Вначале с мастером заказ обговорить, а потом с управляющим поторговаться. На выгодной-то цене тогда легче сойтись.

Эта барыня в Каслях на худой славе была. Характер у нее, что кипящий самовар. Вся злобой да завистью булькала. Лицом конопата и неказиста. Глазки красные, поросячьи. С себя кокошник снимать боялась, чтобы у прислуги смех не вызывать. У нее вместо косы, людям на удивление, огромная плешь светилась. Над своими работниками до страсти лютовала. С башкирской камчой не расставалась. Так и спала с ней в обнимку. Горничную, сказывают, так камчой отблагодарила, что девушку отходить не сумели.

Пробовала барыня уродство нарядами прикрывать. Покупала платья заграничные. Бусы там да ожерелья самоцветные. Ларцы и шкатулки дивной работы были ими набиты. Но как ни оденется, еще сильнее уродство-то выделяется. Не зря говорят: «На огородное пугало хоть царский кафтан одень, а страху у птиц не убавишь».

Дворню она вовсе покоя лишила: это не так, то не ладно, третье не вовремя поднесено. За расторопность — в зубы. За медлительность — спиной поворачивайся. За жестокость прозвали ее каслинские мастеровые Кикиморой.

Услышал Тарас звон бубенцов. Из ворот выбежал. Подумалось мастеру, что это управляющий с проверкой приехал. Да видит, что тройки незнакомые и кучера не кыштымские.

Тарас гостей взглядом обвел. С достоинством поклонился. Представился честь по чести. Видят, дескать, они колесных дел мастера Санникова. В избу пройти пригласил.

А барыня от красоты парня обомлела. Потом все-таки отутовела чуток и дар речи обрела. Сама же с парня глаз не сводит.

— Прослышала о хорошем мастере. Заглянуть решила. Только не ожидала, что такой молодой да пригожий.

А рукояткой камчи приказчика в бок тычет. Сигнал ему подает. Начеку чтоб был. А сама опять с парнем балясы точит. Умела Кикимора при случае в голосок сладости напустить. В заблуждение ласковой речью ввести. А на уме другое держит. Решила Кикимора скрытно Тараса с собой увезти. Прямо из тарантаса колесному мастеру приказала:

— Со мной поедешь!

Сама же приказчику подмигнула: не зевай, дескать, тетеря. Не лови ворон.

Тут надо заметить, что приказчик-то у барыни под стать ей подобран был. Тайный знак, что Кикимора подала, тут же растолковал. По этому знаку выходило, что пора приказчику из дорожной сумы наручники достать. Только мастеровой в тарантас рядом с приказчиком сядет, улучить момент и на руки парня железные путы накинуть. Скованный-то крепостной Кикиморе даром бы обошелся.

Только Тарас по-своему поступил:

— Нет, говорит, в тарантас не сяду. С вами не поеду. Без разрешения управляющего на самовольную отлучку из мастерской не решаюсь. Поезжайте с миром. С управляющим договаривайтесь. Как он прикажет, так и будет.

Кикимора в ярости зубами заскрипела. Не по душе ей такой оборот дела. Приказчика с маху камчой ожгла. Тот даже с сиденья свалился. Кучеру крикнула, чтоб в Нижне-Кыштымский завод правил.

Только управляющий-то продать Тараса наотрез отказался. Как ни увивалась возле него Кикимора, какими речами ни потчевала, тот на своем укрепился:

— Хоть до заводчика поезжай, а колесных дел мастера продать не могу. Нужный он для завода человек.

Так и уехала Кикимора обратно в Касли.

После встречи с Тарасом она вовсе ополоумела. Вся дворня на цыпочках заходила. А барыня в кровь бьет правого и виноватого. Красота парня у ней перед глазами стоит.

Не выдержала сердечных мук Кикимора и к себе приказчика потребовала. Вскоре приказчик от Кикиморы прямо к ворожее побежал. К той, что умела к бабам мужиков привораживать, от девок женихов отрывать. Привел приказчик ворожею. В те годы на славе по ворожбе в Каслях бабка Каслинка была. Велела ворожея в спальне у барыни плотнее окна занавесить. В темноте по углам походила. Молитвы с заклинаниями пошептала. Ковшик воды из кадки зачерпнула и на воду подула. Из загнетки печи горящий уголек достала и заговоренной водой сбрызнула. Барыню посреди горницы посадила. Водой с уголька окропила. В хлопотах да ворожбе бабке Каслинке и взглянуть на Кикимору некогда. А когда на нее повнимательнее глянула — вовсе ужаснулась. В затемненной-то горнице Кикимора еще страшнее показалась. Доброй души человеком была бабка Каслинка. Крепостная-то полуголодная старость не радовала, а пить да есть надо. Вот и занималась при старческой немощи ворожбой. При ворожбе бабка Каслинка барыне намекнула, что у парня, про которого она думает, девушка есть. А поэтому большой грех у невесты жениха отнимать.

— Ты лучше, касаточка, думать о нем перестань. Для этого нужной травки попей. Травка-то от худых думок да девичьей тоски сердце отвернет. Глядишь, про парня и забудешь.

Ушла бабка Каслинка, еще глубже запали смута да ревность в Кикиморову душу. По ночам во сне Тараса видит. И себя с ним. Будто бы сидят они с Тарасом на озерном берегу в обнимку да жаркие любовные слова шепчут. И вдруг какая-то красивая девка от нее парня уводит. Измаялась Кикимора. Еще злее сделалась. Вовсе на страхолюдину запоходила. В конце концов не выдержала она и велела конюху выездной тарантас в тройку лошадей запрягать. Опять решила к колесному мастеру ехать. Да свои сны проверить. Приказчику велела, чтобы по-боевому в дорогу приготовился. Оружие с собой взял.

Приказчика-то у Кикиморы Шатаном звали. Ни имени, ни отчества у Шатана не сохранилось. Растерял. Все работы прошел, но ни к одному ремеслу не привязался. Лень-то у Шатана вперед его родилась. Только и умел он наушничать да добрых людей в соблазн вводить. Бывало, в какую артель приткнется, там и скандал, раздор, дележка да неурядица. Беспричинная злоба и зависть. А когда мастеровые разберутся, то оказывается, артельщиков-то для драки Шатан свел. Сам же в стороне остался. Ну и вытурят его из рабочей артели. В придачу бока наломают. Но Шатану неймется. В другой артели опять раздор сеет.

Шатался такой вот паршивый человечишка из артели в артель да к Коробковой прибился. А барыня его приказчиком сделала. Над всей дворней подняла и возвысила. По характерам-то сошлись. Шатан за крепостной дворней слежку вел да наушничал. Кикимора расправой наслаждалась.

Из Каслинского завода барыня с приказчиком после полудня выехали. Шатан сам взялся тройкой править. Даже кучера не прихватили.

В старое время дорога, которая в Кыштымский завод из Каслей шла, горной тропой называлась. Проходила она как раз возле Тарасовой избы. Дальше по еланям Линевки пробегала. До Травакуль-озера. А от Травакуля до Кыштымских заводов — рукой подать.

Как ни торопила приказчика Кикимора, как ни подгонял тот коней, а запозднились. И лошади, видно, чуяли неладное. Без конца уросили да с дороги сбивались. Да и кучер-то из Шатана, что топорище без железки: сколько не маши — дров не нарубишь.

А кругом благодать. От каждого камешка теплом веет. Любая травинка, любая ягодка созревает. Каждый куст ночевать пустит. Солнце к тому времени ниже сосен опустилось. Лучи краснотой налились. Еще немного и пора росе появляться. Драгоценными бусинками сверкать.

С полверсты от Тарасовой избы Шатан тройку остановил. Решила Кикимора сама разузнать, все ли правда, что ей сны вещают. Скрытно, как волки, прячась за деревьями, подкрались Шатан с Кикиморой к жилищу колесного мастера.

Тарас же с девушкой Росяницей на береговом камне сидели. Красотой любовались. Обнимались да разговоры вели, на какие лишь влюбленные способны.

Увидела это Кикимора. От ревности вся перекосилась. От злобы почернела. Еще уродливее сделалась. Даже приказчик в тот миг Кикимору не узнал. А та из-за пояса острый кинжал выхватила. На приказчика свиными глазками сверкнула и прошипела:

— Кистень готовь.

А он у Шатана всегда под рукой. Кикимора с ходу распределила кому кого убивать. Себе девку выбрала. Шатану на парня указала.

Приказчику убивать не в первой. На мокрых делах руку набил. Как два зверя кинулись Шатан с Кикиморой на парня с девушкой. Вспыхнул в лучах вечернего солнца кинжал. И тут же Шатан Тараса по голове кистенем ударил. Стоном огласились горы. Упал на землю с разбитой головой парень. Но выбитый страшной силой, вылетел кинжал у Кикиморы. Росяница-то была не из простых девок. Не допустил батюшка Урал, чтобы она от Кикиморы смерть приняла.

Разом добежали и прыгнули в тарантас Кикимора с приказчиком. Шатан вожжи разобрал. И только хотел направить тройку к Каслинскому заводу, как вздыбилась тут земля. Ходуном заходила. Коней развернуть не дала. Обезумели они от страха и понеслись горной тропой к Кыштыму.

Увидела Росяница, что увозят взбешенные кони убийц, выпустила из девичьих рук окровавленную голову любимого. Схватила с земли плетенную из береста корзинку и выплеснула вслед тройке все росяные бусинки. Зашумели они по-весеннему бойко и в воду превратились. Засияла вода разноцветной речкой, и бросилась та речка в догон тарантаса. С ревом накрыл пенный вал приказчика с барыней. А когда вода скатилась, то каменный остров показался. Тот остров и в наши дни зовут Шатановым. Место же, где Кикимора утонула, в переузину превратилось. В узкий проток меж Иртяш-озером и Травакулем. Говорят, что это Кикиморову душу от злобы да ненависти так сузило.

С тех пор вытянулось Иртяш-озеро от Каслей до Кыштыма. Светлая, ключевая вода его потемнела. Плещутся в озере мутно-зеленые волны. И бегут, словно речка, в одном направлении. Изумрудное плесо, возле которого жил удивительный мастер Тарас, прозвали в народе Колесовым.

И нет на белом свете края краше наших мест. А все потому, что полюбила здесь девушка Росяница крепостного уральского парня. И лежит на берегу Колесова плеса большая гранитная плита. Положена она на четыре квадратных белых камня. Когда по безлюдью вспыхнет заря над лесом, приходит сюда девушка красоты необыкновенной. Подолгу сидит на каменной скамейке. Слушает пение волн. А когда уходит, вспыхивают кусты и деревья, скалы и камни разноцветной росой.

МРАМОРНЫЕ ГРУЗДИ

За годом год — и жизнь пройдет. На молодость оглянешься — и сам себе не понравишься, если никакой памятки трудом и работой людям не оставишь. Людская же память длинная, как все уральские речки, вместе взятые.

Вот и опять под стволами сосен бугорки обозначились. Наступи ногой на такой бугорок — и хруст услышишь. Это грузди о себе знать дают. И сказывают старики, что росли они на Урале у всех на виду. Как сейчас маслята или подберезовики. И не прятались в хвойные подушки, не таились от людского глаза. Только тогдашняя жизнь такой случай выкинула.

До безумия любил соленые груздочки торгован Бутыльчик. В Каслинском заводе по имени да отчеству его Спиридоном Игнатьичем только в лавке навеличивали. А так прозвищем обходились. На широкую ногу размахнулся жить торгован. Мастеровому люду приходилось перед ним шапки ломать. Поясные поклоны бить. Иначе-то как? Коль конторского провианта хватало до белых мух, а зиму да весну народ от голода пух.

А Бутыльчик харчи в долг давал. Не отказывал. Но за долги семь шкур норовил содрать. Чуть ли не весь заводской поселок в работниках у торгована ходил.

Дом у Бутыльчика из лиственничных бревен был скатан. Величиной с два больших пятистенника. Наличники и навес крыши с тонкой ажурной резьбой. Под домом подвалы огромные. В них лавки с товарами. Рядом амбары поставлены. Аршинные стены из серого плитняка сложены. На дверях запоры железные с висячими замками двухпудовыми. Не жилье, а крепость.

Среди подслеповатых избенок мастерового люда дом торгована на дворец смахивал. И по прозвищу-то Бутыльчик должен бы этакой пузатой глыбой представляться. На самом же деле он на воробья походил. Если его случайно на заводской улице встретишь, то от мастерового, что с работы идет, вряд ли отличишь. Бутыльчик в посконных портках да в заплатанной линялой рубашонке красовался. Лыковой веревкой подпоясывался. При полном богатстве форсу не оказывал. На ногах лапти носил. Словно змеюка, за бедняцкую одежу гадючье жало прятал.

На заводе мастеровые наломаются и к Бутыльчику спешат долги отрабатывать. Цельная окольцовка была. Один за муку должен, другой за соль, третий на водке закабалился. По-разному занимали, а в одной упряжке, артельно, Бутыльчиков воз тянут.

Бутыльчик же возле должников порхает. По кулям да тюкам похлопывает, что работникам плечи давят. В кулачок похохатывает. С напевом приговаривает:

— Плати долг исправно, не будет душе накладно. А закончишь работать, должен я тебе подать. Бутыльчиком горло промочишь, соловьем пропеть захочешь.

Как горохом, словами сыплет, а сам бесстыжие глаза прячет. Лисью мордочку набок клонит. Будто бы к каждому присматривается. А что же еще с работника взять? И спаивал в Каслинском заводе мужиков крепко. В каждую семью Бутыльчикова водка разлад вносила.

Среди каслинских мастеровых, словно доменные сполохи, слухи метались про торгашеское богатство. Человеческой кровью оно пахло. Всего несколько лет прошло, как жил Бутыльчик в захудалой развалюхе на берегу Каслинского озера. По хилости да слабости тела огневщиком при заводской конторе состоял. Еще тогда невзлюбили мастеровые Бутыльчика. Наушничал тот приказчику здорово.

С высокой горы далеко окрестные леса видно. Хвойное море от пожаров огневщики и стерегли. На самых заметных шиханах их посты располагались. Работа, понятно, сезонная. Вместе с весенними опалами начиналась. Огневщики заранее хворост заготавливали. Дымное смолье рубили. И на видном выступе скалы в кучи складывали. Тут тоже уменье да сноровка требовались. Чтобы в любую минуту, мгновенно костры зажечь. Сигнал о лесном пожаре подать. Зажженный костер знаком служил. На заводе с пожарной каланчи за теми сигнальными кострами дозорные следили, с огневой азбукой знакомые. Как только огневщик с горы пламенный знак подавал, сразу же в сторону таежного пожара людей посылали. Таким вот образом берег заводчик от огня лесное добро.

Однажды после долгой жары затяжное ненастье на Урал опустилось. Горные дали закрыло. До малой травинки землю промочило. Как и другие огневщики, стал Бутыльчик домой собираться. Пустую котомку на плечи закинул, топор за кушак воткнул. С горы по сырой траве мигом скатился. А там осклизлая тропа мимо хмурых лиственниц запетляла. К звонкому ключевому ручью вывела. И в рассыпном бисере незабудок, возле воды, наскочил Бутыльчик на стонущего, окровавленного человека.

Человек-то беглым золотоискателем оказался. Песок промывал в горных ручьях да речках. Блестящие крупинки старательского счастья в кожаный кисет ссыпал. Тайком, по-варнацки, от расторгуевских сыщиков промышлял. На хороший песок в этом ручье натакался. От удачи в азарт вошел. А на песчаной косе медвежий водопой был. Матерый зверь к воде и вывернулся. Видно, не понравилось медведю, что на его водопое еще кто-то объявился. Бросился он на золотодобытчика. И задрал бы. Но выхватил старатель кинжал из-за пояса. И всадил его зверю под левую лопатку. Прямо в сердце попал. Но от боли сознание потерял.

Открыл старатель глаза, когда шаги человека услышал. И на узкой звериной тропе взгляд варнака со взглядом Бутыльчика встретился. Руками красными от своей и медвежьей крови потянулся золотоискатель к заветному потайному карману. Кожаный кисет достал. К ногам огневщика кинул. Посинелыми губами еле слышно выдохнул: