Фатимиды и окончательный упадок

ТОМ 2

ОГЛАВЛЕНИЕ 2 ТОМА

КНИГА ТРЕТЬЯ Омейяды.

ГЛАВА I. (Стр. 473-506) Му'авия.

Отречение Хасана. — Му'авия халиф. — Му'авия и Зияд. — Деятельность Зияда по управлению на востоке. — Борьба правительства с хариджитами. — Му'авия и положение дел на западе. — Развитие племенного партикуляризма. — Уп­равление. — Война с византийцами. — Опустошение Малой Азии; осада Константинополя. — Походы Укбы в Северную Африку. — Завоевания тюркских земель на востоке. — При­знание Язида наследником; вынужденная присяга.

ГЛАВА И. (Стр. 506—554) Вторая междоусобная война.

Восшествие Язида на престол; Хусейн и Ибн-аз-Зубейр. — Шииты в Куфе; поход Хусейна. — Гибель Хусейна при Кербела. — Последствия смерти Хусейна. — Восстание мединцев. — Битва при Харре; разорение Медины. — Оса­да Мекки. Смерть Язида. Му'авия II. — Убейдулла в Сирии; Мерван I, халиф. — Умерщвление Мервана; его преемник Абд Аль-Мелик. — Византийцы; междоусобная война на востоке; хариджиты. — Мухаллаб выступает против харид-житов; Мухтар в Куфе. — Царство террора в Куфе; битва при Хазире. — Кончина Мухтара; восстание Ашдака. — Абд аль-Мелик выступает против Ирака; битва при монастыре Католикос. — Мекка, осажденная Хаджжаджем; смерть Ибн Зубейра. — Хаджжадж в Куфе; Мухаллаб побеждает оконча­тельно хариджитов. — Восстание Абдуррахмана Ибн Му­хаммеда.

ГЛАВА III. (Стр. 555—611)

Процветание династии

И второй период завоеваний.

Управление Хаджжаджа; реформы Абд аль-Мелика. — Арабские монеты. — Сыновья Абд аль-Мелика, Валид. — Удов­летворение религиозных интересов, постройки мечетей. — Архитектура; арабески; усовершенствование начертания арабских письмен. — Зачатки исламских наук. — Древнейшие течения в теологии. — Поэзия и придворная жизнь. — Новые завоевательные войны. — Новые завоевания на востоке. — Му­сульмане в Индии. Нарушение мира с императором Юстини­аном II. — Походы в Малую Азию и Армению. — Лев Исаврий-ский спасает Константинополь. — Дальнейшие войны в Ма­лой Азии, на Кавказе и Африке. — Разрушение Карфагена; гибель пророчицы берберов. — Покорение западной Афри­ки. Граф Юлиан Цеутский. — Положение дел в царстве готов. Тарик переплывает в Испанию. — Битва при Вехер (Херес) де-ла-Фронтера. — Муса заканчивает покорение Испании. — От­решение Мусы; вторжения сарацинов во Францию. — Битва при Туре и Пуатье. Астурийское королевство.

ГЛАВА IV. (Стр. 611—643)

Третья междоусобная война

И падение династии.

Ссоры между кайситами и кельбитами. — Нарушение равновесия между группами племен. — Непригодность по­следних Омейядов. — Непригодность мер, проводимых ре­формами Омара II. — Хариджиты и алиды подымают снова голову. — Единение аббасидов с алидами: общая их пропа­ганда. — Управление Хишама. Хариджиты среди берберов. — Восстание берберов; уничижение арабов. — Новые междоусобные войны на западе и востоке. — Последние Омейяды; Мерван II. — Аббасиды и алиды, падение Омейядов.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. Халифы Багдада.

ГЛАВА I. (Стр. 644-652) Богом благословенная династия.

Устранение Алидов Аббасидами. — Усмирение много­кратных восстаний. — Характер династии Аббасидов.

ГЛАВА И. (Стр. 653—681) Мансур и Бармекиды.

Положение и значение Бармекидов. — Почтовое ведом­ство; финансовое управление; улучшение земледелия. — Войско. Умственный обмен между арабами и персами. — Развитие наук. Основание Багдада. — Торговля и промыш­ленность. — Миролюбие во внешней политике. — Халиф и визирь. — Мансур и Махдий. — Хади и Харун Ар-Рашид. — Падение Бармекидов. — Харун самодержец; начало упадка.

ГЛАВА III. (Стр. 681—729) Арабы и персы.

Войны на севере и востоке. — Африка, Сицилия, Испа­ния. Войны с Византией. — Самостоятельная Африка под управлением Аглабидов. — Внутренние затруднения: кай-ситы, хариджиты, алиды. — Идрисиды. — Настроение вос­точных провинций. — Брожения пантеистических и ком­мунистических сектантов. — Зендики. Возмущение Рафи; кончина Харуна. — Амин и Ма'мун. — Война братьев. — Ги­бель Амина; Ма'мун халиф. — Сопротивление арабов; Ма'мун переменяет свою политику. — Правление Ма'муна. Восстания: в Египте, на о. Крит. — Византийцы; Бабек. Ма'мун покровитель наук. — Врачи, естествоиспытатели и философы. — Астрономы, астрологи, математики. — Сво­бодомыслящие придворные теологи. — Начало отделения двух народностей.

КНИГА ПЯТАЯ Аббасиды и Фатимиды.

ГЛАВА I. (Стр. 730-769) Халифы и преторианцы.

Му"тасим создает турецко-берберийское наемное вой­ско. — Превосходство сил турецкой гвардии. — Мутевак-киль пробует опереться на правоверие. — Реакция против свободомыслия. Дворцовые революции. — Глубочайшее унижение халифата. — Временное возрождение Аббаси-дов. — Новый упадок. Эмир аль-умара. — Интриги и насиль­ственные возведения на трон. — Халифат перестает быть всесветной силой. — Войны византийцев во время управ­ления Му'тасима и его преемников. — Положение дел в провинциях. Бабек. — Восстание Алидов и хариджитов. — Обзор причин распадения халифатства.

ГЛАВА II. (Стр. 769-810) Наместники и Эмир аль-умара.

Аглабиды в Африке. Положение и власть их. — Аглабиды в Африке: укрепление их власти. — Аглабиды в Африке: па­дение и конец династии. — Аглабиды в Африке: завоевание Сицилии. — Аглабиды: Рацциа в Италии. — Тулуниды. — Ту-луниды в Египте и Сирии. — Хамданиды в Месопотамии. — Хамданиды и дейлемиты в борьбе с эмиром халифа. — Ха­лиф становится игрушкой хамданидов и турок. — Багдадские султаны из Буидов; Хамданиды Мосула. — Сейф-ад-даула, эмир Халеба. — Судьбы хамданидов Халеба. — Умствен­ное движение, заслуга Сейф-ад-даулы.

ГЛАВА III. (Стр. 810-849) Алиды, измаилиты, карматы.

Восстания алидов. Война рабов Зинджей. — Усложнение восстания рабов войной с Саффаром. — Возвращение саф-фаридов; истребление зинджей. — Восстание алидов в Бах­рейне. Секта измаилитов. — Дюжинники и измаилиты. — Пропаганда и дух измаилитизма. — Абдулла ибн Меймун; Кармат. — Карматы и измаилиты. — Убейдулла фатимид. — Карматы Бахрейна. — Халифат Фатимидов в Африке; Си­рийские карматы. — Конец карматизма в Сирии. — Апогей могущества союза карматов.

ГЛАВА IV. (Стр. 849-901)

Фатимиды и окончательный упадок

Династии Аббасидов.

Политика Фатимидов в Африке. — Укрепление фатимидской династии. — Западная Африка, Египет, Сицилия, Юж­ная Италия. — Новый поход в Египет. Столкновения с Испа­нией. — Смерть Убейдуллы. Восстание берберов. — Подавле­ние восстания. Самостоятельность Сицилии. — Египет и Сирия, завоеванные Фатимидами; основание Каира. — Вражда между Фатимидами и карматами. — Переселение Фатимидов в Египет. — Борьба из-за Сирии. — Упадок карма­тов. Фатимиды и сельджуки в Сирии. — Развитие фатимид-ско-измаилитской политики. Хаким. — Личность Хакима. Его попытки измаилитизировать Египет. — Происхождение секты друзов. — Смерть Хакима. — Падение владычества Фа­тимидов. Аббасиды и сельджуки. — Временный триумф и дальнейший упадок Фатимидов. — Конец Фатимидов. — За­воевание Багдада монголами. Последние Аббасиды.

 

Книга третья

ОМЕЙЯДЫ

глава I

МУАВИЯ

Как удар грома известие о смерти Алия поразило воинов Ирака; мгновенно, словно молния, оно осветило все окру­жающее и открыло у ног присутствующих зрителей бездну. Давно уже надвигавшееся, но по нерадивости и необдуман­ности казавшееся все еще в громадной дали предстоящее подчинение ненавистному сирийцу представилось ныне внезапно перед населением Куфы в крайне тревожной бли-зи. Не без раскаяния пришлось им вспоминать о своем не­повиновении и упрямстве, благодаря которым храбрый ха­лиф был лишен плодов своих усилий, а смертельный враг помимо их воли обрел действительную поддержку. Роковой момент наступил: вся масса в 40 тыс. воинов, собранная Алием в момент его смерти под предводительством верно­го Кайса ибн Са'да, горела пылом боевым помериться сила­ми с новыми полчищами Му"авии, грозившими вторгнуться в Месопотамию. Удержать наступление неприятеля дейст­вительно было как раз впору. Но, увы, у войск, отказывавших прежде в повиновении властителю, не стало повелителя. От дочери пророка осталось у Алия два сына — а л ь-Х а с а н и а л ь-Х у с е й н и много детей от других жен. Хасан был стар­шим, войско присягнуло ему немедленно же после кончи­ны его отца. Но это был совершенно бесхарактерный чело­век, причем чрезмерная набожность его сливалась с нера­дением и необыкновенно развитой чувственностью; его и прозывали в насмешку а л ь - М и т л а к — «расторгатель бра­ков»: он довольствовался постоянно четырьмя законными женами, но при этом поминутно разводился то с той, то с другой и брал себе новую. Таким образом в общем итоге у него перебывало до семидесяти жен. Одним словом, молит­ва и гарем были единственными предметами, которые име­ли в его глазах первостепенное значение. Весьма вероятно, что тотчас же по принятии присяги он завязал переговоры с Му'авией: как говорят, послал к нему письмо с условиями, на которых соглашался отказаться от халифата в пользу противника, одновременно же Му'авия послал чистый лист за своей подписью в знак того, что заранее согласен на все его требования. Оба письма дошли по назначению. Но ког­да Хасан, нисколько не стесняясь, выставил на бланке новые условия, втрое превышавшие первоначальные, Му'авия за­упрямился и не пожелал дать более того, что было выгово­рено соперником вначале. Хасану пришлось уступить. Он, впрочем, не был обижен: ему обещали 5 млн. дирхем, вели­колепный годовой оклад и обеспечение жизни и имущест­ва всех его родственников. Пока тянулись переговоры, си­рийцы успели уже вторгнуться в Ирак. Меж тем Хасан, в са­мом еще начале, покинул Куфу с войсками, переправился через Евфрат и Тигр и отступил к Мадайну, а чтобы раньше времени не возбуждать в войсках неудовольствия, выслал против приближавшихся сирийцев Кайса с 12 тыс. человек, сам же с большей частью войска откладывал со дня на день выступление. У Мескина, в 10 милях на северо-запад от Мадайна, сирийцы столкнулись с Кайсом; без сомнения, один он не мог выдержать натиска значительно превышав­ших сил противника. Между тем в главном лагере распрост­ранился слух, что любимый полководец разбит и пал в стычке. Негодование воинов обрушилось на женоподобно­го, сохранявшего один призрак власти, халифа; палатку его разграбили, а он сам спешно бежал в город. Оставшееся без предводителя войско быстро рассеялось. Вскоре затем и Кайс был вынужден (начало 41=661) прекратить дальней­шее сопротивление. Но этот истинно мужественный чело­век отклонил все блестящие предложения Му'авии. Таким образом, в короткое время, без пролития капли крови, весь Ирак очутился во власти сирийцев. Хасан и Хусейн вынуж­дены были своим присутствием в Куфе как бы узаконить не­охотно данную народом присягу смертельному врагу по­койного их отца, а затем удалились в Медину. Здесь Хасан до самой смерти* своей, последовавшей, вероятно, в 49 г. (669), проводил жизнь без определенной цели. Если не считать расточаемых им вокруг себя благодеяний, восхваляемых столь многими, он ушел, собственно, весь в созерцательное ничегонеделание. Брат его, по природе энергический и предприимчивый, ничего не мог предпринять. Ему остава­лось выжидать, не придет ли когда-нибудь и его черед.

Тщетные надежды, и на долгие годы. Му'авия (41 — 60=661—680), признанный ныне повсеместно без сопро­тивления халифом, умел твердо и мудро ограждать свое вла­дычество. Основным его правилом было: все делать, что бы­ло в силах, для своих друзей, по отношению же к неприятелям, если только была возможность, добродушно привлекать их на свою сторону или же беспощадно и всеми возможными средствами бороться с ними до полного их истребления. Он был представителем классической методы управления, приемы которой характеризуются словами: «милость либо плеть». При известных обстоятельствах та­кой образ действия давал самые прекрасные результаты и на Западе, а на Востоке, судя по бывшим примерам, он был единственно действенным. Прежде всего, по возможности старался он перекинуть всякому, кто только в этом ощущал потребность, золотой мостик. Двоюродному брату Алия и давнишнему, хотя под конец и разошедшемуся с ним другу,

* Существует очень распространенное предание, что Му'авия прика­зал его отравить, но оно во всех отношениях неверно и проистекает из одного и того же стремления приписывать Омейядам всевозможные злодеяния. Му'авии нельзя было ждать никакой выгоды от смерти ниче­го не 31 мчащего Хасана. Наоборот, она должна была быть для него в выс­шей степени нежелательной, ибо отныне главенство в семье пророка пе­реходило к Хусейну. А от последнего Му'авии ничего хорошего нельзя было ждать, и это он понимал ясно, судя по дальнейшим его действиям.

 

ибн Аббасу оставлены были беспрекословно значительные государственные суммы, которые тот незадолго до смерти Алия позаботился присвоить себе. Стоявшему в стороне со времени умерщвления Османа Мугире ибн Шу'бе вручено было наместничество в Куфе. Даже наместника Алия в Фар­се, 3 и я д а новый халиф успел переманить на свою сторо­ну. Вначале тот отказался бьшо признать власть нового пра­вителя и даже при помощи хариджитов возбудил через сво­их сыновей восстание в Басре: но полководец Му'авии, Буср ибн Арта, усмирил бунтовщиков и взял в плен сы­новей Зияда. Мудрый халиф воспользовался этим обстоя­тельством, чтобы подействовать на упрямца: он не дозволил Буеру казнить их и возложил на Мугиру в 42 г. (662) поруче­ние переговорить лично с их отцом и попытаться разными уступками привлечь его на свою сторону. Мугира издавна был в дружеских отношениях с Зиядом. Еще в 17 г. (638) при Омаре он избавил Зияда от тяжкого наказания по поводу одного очень неприятного скандального процесса, дав в пользу его уклончивое показание. Оба они не отличались высокой нравственностью, но зато почитались всеми за лю­дей тонких и замечательно способных администраторов. Мугира приехал к нему для личных переговоров в Фарс, а затем Зияд отправился в Дамаск. Не особенно нравилась Му'авии манера наместника Алия, с какой он распоряжался государственной кассой, но теперь он утвердил без спора все счеты, ему представленные, и даже милостиво произнес: «ты самый надежный из всех моих наместников».

О чем, собственно, велась беседа между хитрым хали­фом и, пожалуй, еще более лукавым Зиядом — осталось не­известным, но легко бьшо уразуметь ее содержание по сле­довавшим затем событиям. В 45 г. (665) сверх Фарса Зияд управлял Басрой, персидскими восточными провинциями и аравийским берегом Персидского залива: в 50 г. (670) по­ручено бьшо ему заведывание Куфой, т. е. высшее управле­ние всеми областями на восток от Сирийской пустыни. На­конец, в 53 г., наместник смело пишет халифу: «В правой мо­ей руке держу я для тебя Ирак, но левая свободна, дай же и ей работу — ну хоть Хиджаз». И Муавия нисколько не затруднился даровать ему просимое. Еще более поразительно из­вестие, что уже в 44 г. (664) Зияд признан официально бра­том Му'авии. Темная вообще история. Мать Зияда, С у м а и я, была рабыней — одни говорят, в замужестве за рабом Убейдом, а другие — в сожительстве. Так или иначе, его обыкно­венно не называли Зияд Ибн Убейд*, а Зияд Ибн Сумайя или Зияд Ибн Абихи, т. е. Зияд, сын своего отца**. Теперь вдруг нашелся харчевник из Таифа и еще другие, тоже не особен­но почтенные люди, показавшие, что отцом его был Абу Суфьян. Во всяком случае, так как он не мог родиться в его до­ме, то по прямым указаниям Корана ни в каком случае нель­зя было допустить признания его сыном Абу Суфьяна. Но Муавия, ради достолюбезного народа своего ежедневно прочитывавший по главе из священной книги, предстоя по пятницам на молитве в большой мечети в Дамаске, а раз да­же в качестве халифа совершивший паломничество в Мек­ку, сам лично придавал вообще немного значения сути пи­сания; поэтому ему ничего не стоило, наперекор закону, об­завестись новым братцем. Смысл этого необыкновенно позднего признания ни для кого не был таинственным: Му'авия давно уже решился даровать Зияду, в той или другой форме, право на преемство по управлению халифатом или, по крайней мере, на продолжительное соуправление. Но Зияд скончался в 53 г. (673), задолго до смерти Му'авии, и поэтому предполагаемый момент исполнения обещанного не мог наступить. Так что в данном случае излишни все до­гадки о том, насколько серьезны были намерения халифа и как вообще думал он их осуществить.

Во всяком случае, в 50 г. (670) Му"авия предоставил так называемому братцу своему всю восточную половину госу­дарства в полное, независимое управление, после того как незадолго перед тем тот зарекомендовал себя в качестве ад­министратора Басры самым блестящим образом. Долж­ность эта, несомненно, была самая трудная во всем государ-

*То есть Зияд, сын Убейда.

** Такое выражение означает, что неизвестно в точности, кто был отцом данного лица.

 

стве. Многочисленные приверженцы Алия в Куфе не были опасны, пока Хасан, официальный глава семьи пророка, жил в мире с правительством. В Басре же было совсем не то. Весь южный Ирак и Хузистан кишмя кишели хариджитами; для них Му'авия, благодаря своим решительно мирским воззрениям, был, понятно, далеко невыносимей, чем преж­де А л и и. Оба первые наместника, правившие в Басре с 41 по 45 (май 661 — март 665), не сумели подавить мятежного духа. Хотя каждое отдельное восстание пуритан было укро­щаемо, но они беспрерывно возобновлялись и угрожали, особенно в 43 г. (663), широко разлиться. Прибыв в Басру в 45 г. (665), Зияд порешил сразу принять крутые меры. Рядом строжайших приказов, для наблюдения за исполнением ко­торых создан был отдельный отряд из 4000 полицейских солдат, вскоре восстановлено было общественное спокой­ствие в самом городе, обуреваемом доселе смутами и беспо­рядками. В первый раз свободолюбивого араба сковывали ограничительными мерами; отдан был приказ — никому не появляться после солнечного заката на улице под угрозой смертной казни. Зияд проводил свои меры беспощадно; обезглавлен был один бедный бедуин, которому последнее распоряжение было неизвестно; он преспокойно пригнал поздно вечером в город свой скот на убой; никакие оправ­дания не принимались, ибо имелось в виду восстановить во что бы то ни стало спокойствие всего населения области. Где бы ни появлялся в стране хариджит, его неутомимо пре­следовали, а сопротивление подавлялось с крайней жесто­костью. Конечно, нельзя верить безусловно всему, что пере­дают позднейшие историки о Зияде. Из него сотворили они поистине сатану в человеческом образе: и здесь можно под­метить постоянное стремление представлять в возможно неблагоприятном свете все, что делалось при Омейядах ради их пользы, всякого же восстававшего против их влады­чества — прославлять в образе ни в чем не повинного муче­ника. И в самом деле, может ли существовать правление, ко­торое терпело бы открытое заявление убеждений, клоня­щихся к ниспровержению прочного государственного порядка. Если же средства, которыми пользовался Зияд, — попросту сказать, неизменно употребляемая им мера обез-главления применялась им доселе в необычайных разме­рах, то главной причиной, в конце концов, было то, что с ги­белью Алия и победой мирской партии стало уже немысли­мо патриархальное управление первых халифов. Одно из двух главных течений должно было отныне главенствовать, другое — добровольно подчиниться или же подвергнуться беспощадному гонению. В то время как Му'авия продолжал среди своих сирийцев вести старинную милостиво друже­любную политику обхождения со старейшинами своих испытанных верных, там, где приверженцы Омейядов ока­зывались в меньшинстве, добровольное повиновение пра­воверных мусульман по необходимости заменялось при­нужденным подчинением их светской власти государствен­ного управления. Образцы подходящих к этому приемов Зияд имел случай позаимствовать у персов, в бытность свою наместником Фарса. Арабские писатели напирают особен­но на то, что он был первый, перед которым выступили те­лохранители, вооруженные копьями и жезлами, а кругом двигалась толпа придворной стражи: это было начало под­ражания порядкам, существовавшим при старинных азиат­ских деспотах; к ним слишком привыкли в персидских ис­конных провинциях, они не выходили отчасти из употреб­ления и после вторжения арабов. В истории слишком часто повторяется подобное явление: мало цивилизованные по­корители неизменно приспособляются к высшей культуре покоренных и постепенно перенимают как преимущества, так и теневые стороны ее. И арабы добивались незатрагива­емого никакими смутами партий государственного поряд­ка; они не нашли ничего лучшего, как позаимствовать пря­мо персидские учреждения, которым принесено было в жертву драгоценнейшее достояние их — свобода. Мы уже ознакомились достаточно с порядками среди бедуинов, а среди населения Басры и Куфы самочувствие независимого воина поднялось еще выше. Не остается поэтому ни малей­шего сомнения, что проведение здесь, так сказать, внешне­го государственного порядка, построенного не на истори­ческом преемстве, обоснованного лишь политической не- обходимостью, заимствованного притом извне, могло осу­ществиться только благодаря применению беспощадной строгости управления. Само собой разумеется, ввиду вне­запного возникновения такого последовательного государ­ственного принуждения озлобление иракцев возросло до такой высокой степени, что ежеминутно угрожало при пер­вом удобном случае опасным взрывом. Но жаловаться на это едва ли могли люди, со времен еще Омара доказывав­шие почти ежедневно, что не желают повиноваться патри­архальному правлению. Всем им начинало даже казаться, руководствуясь довольно неосновательными рассуждения­ми, что сам Алий будто бы пожелал их подчинения сирий­скому владычеству: зачем же не сумел он ввести между ними строгую дисциплину? Поэтому, если все позднейшие извес­тия переполнены разного рода ужасными рассказами, по­священными описанию отвратительных образчиков жес­токости и кровожадности Зияда, нам следует придержи­ваться одного значения этого управления, о чем не умалчивают одновременно и эти самые историки. При нем первом, повествуют они, окрепла правительственная власть, владычество Му'авии распространилось твердо. Он понуждал народ к повиновению, усердно наказывая и обна­жая меч: хватали по малейшему недоверию, наказывали по подозрению. Во все время его управления люди боялись его, как огня, пока не дошло до того, что везде воцарилось спокойствие. Случись мужчине либо женщине утерять что-нибудь, никто не осмеливался дотронуться до вещи, пока не придет владелец и не подымет ее. Жившие отдельно жен­щины могли проводить ночь покойно, не запирая дверей. Сам он, как рассказывают, впоследствии говаривал: «Если кто потеряет веревку по дороге отсюда в Хорасан, моих ушей не минет, кто ее поднял». Был это человек порядка во что бы то ни стало: однажды оба начальника его полицей­ского отряда, предшествовавшие ему с копьями, стали в шутку задирать друг друга. Он увидел и приказал одному из них сдать оружие, а другого уволил в отставку. В 50 г. (670), когда вся иракская область перешла в его управление, сто­лица перенесена была в Куфу. Вслед за своим прибытием, собрал он, как рассказывают, общину в мечеть: так делали обыкновенно в подобных случаях. Наместник взошел на ка­федру и после обычных славословий, обращенных к Богу, произнес следующее: «Вот что приходило мне в голову в бытность мою в Басре. Я предполагал явиться посреди вас окруженный 2000 басрийских полицейских солдат. Но по­том я раздумал. Ведь вы — народ степенный, давно уже все непристойное устранено нынешним благоустройством. Вот и прибыл я к вам с одними моими домочадцами. Мне остается возблагодарить Господа за то, что он меня возвы­сил в то время, когда люди хотели меня устранить, и сохра­нил тогда, когда меня хотели покинуть». В подобном же ду­хе продолжал он свою проповедь до конца. Некоторые не­довольные стали швырять каменьями в кафедру. Он преспокойно уселся, выжидал терпеливо, когда перестанут. Потом подозвал некоторых из своих приближенных и при­казал им никого не выпускать из ворот мечети. Обратясь за­тем к общине, возвестил громовым голосом: «Слушайте ме­ня, беритесь во время молитвы за руку соседа. Помните, ни­кто не посмеет ответить мне: не знаю, кто был мой сосед». И продолжалось общее моление. По окончании поставлено было для Зияда кресло у врат мечети; к нему подходили од­ни за другими рядами по четыре человека. Они должны бы­ли поклясться Аллахом, что никто из них не бросал камень­ями. Кто поступал так, мог уходить спокойно, кто же не со­глашался на клятву — того связывали и отводили в сторонку, пока не набралось их человек 30: тут же на месте он прика­зал отрубить им руки. «Клянусь Господом, — добавляет оче­видец, сообщивший это известие, — нам никогда и в голову не приходило перед ним солгать, а что он сам возвещал, будь это хорошее или дурное, всегда исполнял». По одному этому легко судить, какой цельный человек был этот Зияд; он знал вполне, чего хотел, действовал напролом, а начатое доводил всегда до конца. Как в Басре хариджитов, так те­перь и в Куфе он усмирил шиитов. Между тем значительное приращение их возбуждало немалые опасения: вот почему каждого по одному подозрению в тайной приверженности к семье Алия немедленно же хватали. Несчастному предо- ставлялось на выбор: или проклясть Алия, или же умереть. До нас дошли, однако, весьма обстоятельные данные, что в обеих этих местностях, бывших ареной жесточайших пре­следований, наместник тогда только принимался за стро­гость, когда кроткие убеждения не приводили к желаемым результатам. Нам известно, например, что хариджиты с уме­ренными убеждениями, подчинявшиеся добровольно вла­дычеству Омейядов, всегда были оставляемы им в покое; да­же некоторым из них предоставлялись места в управлении. Точно так же несомненно, что он тогда только накинулся на шиитов Куфы, когда они, невзирая на все его предостереже­ния и дружественные напоминания, продолжали на тайных своих собраниях составлять заговоры против существую­щего порядка вещей.

Во всяком случае, результаты его управления были са­мые блестящие. Как в главных городах, так и по провинци­ям он не только завел образцовый порядок и восстановил всеобщую безопасность, столь поразительно отличавшую­ся от прежней распущенности, но также и в финансовом управлении водворил порядок и уничтожил то печальное расстройство, которым оно особенно славилось при Алии. Его искусство управлять опиралось не на одну только саб­лю. Благодаря своему дальновидному политическому такту, он производил обширные опыты и всячески старался при­вязать к себе умеренные элементы населения, пролагая не­усыпно между крайними партиями среднее направление течения дел, многочисленные приверженцы которого мало-помалу становились твердой опорой для правления. Под сильным давлением его полицейских мер даже среди хариджитов произошел раскол. Рядом с неуклонными фа­натиками, решившимися уступать лишь одной силе, в гла­зах которых не принадлежавшие к их секте мусульмане по­читались самыми опасными и достойными осуждения не­верующими, еще более, пожалуй, чем иудеи и христиане, постепенно начали появляться более рассудительные лю­ди. Они хотя и продолжали держаться крепко за свое пури­танское учение о сменяемости нечестивого халифа, но при этом допускали, что не всякий правоверный, во всем остальном мусульманин, заслуживает за одно лишь отрица­ние этого положения осуждения и должен быть преследу­ем и истребляем в священной войне подобно язычнику. Та­кие более кроткого настроения люди могли легко уживать­ся в мире среди остальных мусульман и даже вступать в сношения с ними, чего крайняя партия положительнейшим образом не желала допускать. Еще важнее искусно по­сеянного разномыслия среди хариджитов, попутно со сни­сходительной терпимостью к умеренным, было следующее обстоятельство: Зияд принял решительные меры, чтобы склонить на сторону правления тех из староверующих в роде мединцев, которые в других провинциях неизменно оставались в неприязненных отношениях к Омейядам. Все так называемые сотоварищи пророка и другие, кроме ха­риджитов и шиитов, набожные люди, проживавшие в Бас­ре и Куфе, могли быть уверены, что встретят у наместника не только наружный почет, но и предупредительную под­держку. Всякое разумное требование, касающееся личного их интереса, исполнялось беспрекословно. Весьма знаме­нателен следующий рассказ. Раз Зияду вздумалось прика­зать через своего прислужника призвать к себе X а к а м а. Наместник пожелал видеть Хакама Ибн Абу'ль-Аса, брата уважаемого пророком человека из племени Сакиф, бывше­го прежде помощником правителя в Таифе, а затем пересе­лившегося в Басру. Прислужник же вообразил, что госпо­дин требует Хакама Ибн Амра, из племени Гифар, еще более «уважаемого сподвижника» посланника Божия, при жизни пророка почти постоянно находившегося при нем. Слуга привел последнего к Зияду. Наместник принимает его, конечно, весьма любезно, рассыпается в комплимен­тах, величает почтеннейшим человеком, удостоившимся отличия быть товарищем посланника Божьего, и предлага­ет ему намеченный было для его тезки значительный пост наместника Хорасана, приговаривая шутливо: «Тебя-то я, признаться, не имел в виду, но Аллаху благоугодно было вспомнить о тебе!» Вообще Зияд раздавал охотно высшие должности сотоварищам пророка. Ни разу, впрочем, не случалось, чтобы он имел основание быть недовольным их деятельностью. Даже не особенно склонные к Омейядам могли здесь, на персидской почве, уразуметь, что во всех отношениях было нерасчетливо тратить силы Аравии в междоусобных войнах, тем более что персы не усвоили еще привычки переносить покорно ярмо победителя. Бла­годаря всему этому в Басре и Куфе староверующие, в про­тивоположность шиитам Алия, постепенно стали менее чуждаться сирийского центрального управления, и двор в Дамаске с своей стороны начинает обращаться с ними с возможной снисходительностью, почитая в них главных представителей арабского владычества на персидской почве. А впоследствии, когда глубоко укоренившаяся нена­висть между сирийцами и Мединой привела в конце кон­цов во время позднейшей междоусобной войны к бешено­му штурму города пророка и истреблению его населения, к тому самому времени в Ираке образовалось новое гнездо набожных людей. Они усердно занимались распростране­нием, собиранием и сохранением известий о жизни и суж­дениях пророка и положили своими трудами прочное на­чало теологическим, а в особенности научным изыскани­ям мусульманского мира. Через это самое и явилась возможность духовного развития, которое по приводи­мым нами уже выше основаниям именно здесь по преиму­ществу нашло более благоприятную почву и развернулось до известного возможного расцвета средневекового обра­зования на Востоке.

Таким образом, административная деятельность Зияда, если взглянуть несколько повнимательнее, представляется совершенно в ином свете, чем ее изображали позднейшие историки. Но по продолжительности своей, конечно, она была слишком недостаточна, чтобы упрочить свое влияние повсюду и на возможно долгий период. Сколь мало фанати­ки хариджиты были склонны признать себя побежденны­ми, обнаружилось, например, еще при жизни этого страш­ного наместника: лишь только переселился он в 50-м г. (670) в Куфу, некоторые из самых опасных фанатиков взбунтовались в Басре, убивая в самом городе всех встреч­ных. Заместитель Зияда, Самура Ибн Джундаб, был, положим, столь же энергичен, как и он сам: восстание было потушено кровавой расправой; множество известнейших хариджитов казнено, а еще большее число их посажено в тюрьмы. Спустя некоторое время по смерти Зияда (53=673) Самура отозван был с поста. Вскоре затем (55=декабрь 674) был назначен наместником в Басру сын Зияда, Убейдулла; он имел неосторожность выпустить на волю всех плененных хариджитов. Как кажется, новый намест­ник питал надежду этой необычайной мерой кротости при­влечь их на сторону правительства. Но так как, весьма по­нятно, сидели по тюрьмам именно самые ревностные из крайних, то они и не подумали раскаяться. Напротив, сразу же и везде хариджиты стали подкапываться под него и при всякой возможности затевать возмущения. Пришлось и ему обратиться к мерам строгости, даже превзойти своего отца в жестокости. Все усиливающийся пыл преследования под­стрекал сектантов к большему и большему ожесточенно; мечу палача противоставляли они кинжал убийцы. В ско­ром времени Убейдулле трудно было найти кого-либо, ре­шавшегося казнить хариджита, — ибо после каждой казни находили на другой же день, где-нибудь в уединенном мес­те, труп того, который согласился исполнить смертный приговор. В позднейшую эпоху писатели вспоминали не без пафоса об этом упорном и мужественном поведении хариджитов в тяжкую годину угнетения их. Особенной сла­вой покрыта история Абу Билаля Мирдаса Ибн Уд а и и, которого схватили раз вместе с толпой других еди­номышленников. Чрезвычайная его набожность и рвение к молитве произвели необыкновенно сильное впечатление на тюремщика, тот дозволил ему при наступлении ночи уходить из темницы, дабы тайно навещать свою семью, с обязательством возвращаться назад ранним утром. У Мир­даса был друг, часто имевший доступ к приближенным Убейдуллы. Раз вечером услышал он, что наместник, говоря о пойманных хариджитах, объявил свое намерение пере­бить всех их на следующее утро. Друг спешит в жилище Мирдаса, сообщает родственникам его печальное известие и советует: пошлите в темницу известить Абу Билаля, пусть напишет завещание, я вам говорю — ему недолго жить. Мирдас прислушивается к словам знакомого, укрывшись в соседней комнате. В то же самое время известие достигло и тюремщика. Можно себе представить, какую тревожную ночь провел бедняга, опасаясь, как бы Мирдас не узнал о приказании и не убежал. Но когда наступило положенное время возвращения, пленный своевременно вернулся в тюрьму. На вопрос тюремщика: «А ты ничего не слышал про приказ эмира?» — узник ответил просто.- «Как же, знаю». По­раженный собеседник невольно воскликнул: «И ты все-таки пришел?» А тот возразил: «Конечно, не мог же я за твое доб­рое дело подвести тебя под наказание». Когда Убейдулла в то же самое утро приказал привести хариджитов и стал каз­нить одного за другим, пал перед ним на колени тюремщик, старый слуга дома Зияда, воспитавший Убейдуллу и взмо­лился: подари мне этого! При этом он рассказал всю исто­рию. Просьба была уважена, Мирдаса помиловали. Лишь только очутился последний на свободе, тотчас же покинул Басру и возбудил новое восстание в Хузистане. Пришлось выслать против него войска, шайку рассеяли, а сам он ук­рылся в маленьком местечке в провинции (58=678). Там он тихо прожил несколько лет, но уже в 61 (680/1) снова зате­ял борьбу с местными властями и был убит в первой стычке. Хотя подобное дикое упорство, с которым эти люди дер­жались так крепко за свои основные положения, и бесстра­шие, с коим они боролись за них, не предвещало ничего хо­рошего в будущем, нельзя, однако, не принять во внимание, что круг их действий был сравнительно невелик, что смуты, в большинстве случаев не разраставшиеся широко, подав­ляемы были и скоро, и основательно; а потому рядом с цве­тущим общим положением государства в правление Му'авии они были едва заметны. Если же перс и житель Ира­ка должны были волей-неволей под управлением Зияда и Убейдуллы не нарушать мира, то халифу в его западных провинциях было совсем нетрудно, особенно благодаря его природным способностям, пользоваться благоприят­ными обстоятельствами и мудро и прозорливо укрепить узурпированную власть. Один арабский историк характеризует его следующим образом: «Му"авия был человек пре­дусмотрительный, хитрый, а когда желал приобрести друга, становился щедрым, несмотря на великую бережливость во всем, касавшемся его лично. Часто говаривал он сам: "Мне не нужно меча там, где достаточно плети, и ее также не нуж­но в таком деле, где можно обойтись словом... А если между мной и кем-нибудь хотя ниточка существует, я стараюсь ее не обрывать". Когда же у него просили объяснения, он отве­чал: "Если тот понатянет, немного ослаблю; отпустил он — я подтяну". Услышит ли про кого халиф, что дурно о нем от­зывается, тотчас же принудит его подарком замолчать, а ес­ли не унимается — подставит ему ловушку: пошлет на войну, заставит его командовать авангардом. Вообще в основании всех его поступков следует искать — обман и хитрость». Рав­но замечательно и другое признание, приписываемое ему самому. Раз обратился к нему неизменный его сотоварищ в стольких предприятиях, Амр Ибн Аль-Ас: «Никак не могу взять в толк, храбр ты или же трус. Вижу, идешь вперед на­пролом, ну и рассуждаю сам с собой: а захотелось таки и ему подраться — а ты опять потянул назад; поневоле скажешь: норовит бежать». Му'авия ответствовал: «Клянусь Создате­лем, никогда не нападаю, если не считаю наступление по­лезным, и не отступлю, если не найду это благоразумным. Помнишь, что говорил поэт: смотря по обстоятельствам я храбр, и трус, коли успех мне не улыбнется». Очень жаль, что образ этого замечательного человека слабо выяснен с лицевой стороны; другая же, в обрисовке аббасидских исто­риков, представляющая его человеком, потерявшим всякую совесть, не отступающим ни пред каким средством, ковар­ным извергом, пускающим в ход яд и кинжал для устране­ния всякого препятствия, по меньшей мере сильно преуве­личенная карикатура. Положим, справедливо, что он прика­зал отравить Малика; может быть, также не без основания приписывают ему внезапную смерть Абдуррахмана, насту­пившую так кстати для халифа; но во всех остальных случа­ях слишком очевидна неосновательность возводимых на него обвинений подобного рода. Что же касается слуха о том, будто бы находившийся при нем врач христианин по- стоянно имел наготове для неприятелей властелина целую аптечку с приготовленными ядовитыми снадобьями, то это, несомненно, гнусная выдумка. Надо полагать, был халиф холодным политиком и потому не особенно страшился пу­скать в ход какие угодно средства для достижения призна­ваемых им за необходимые целей. Но он был положительно далек от страстной необузданности, а тем более бесцель­ной жестокости. Все, что мы знаем о нем, замечательно на­поминает облик Ришелье, особенно если взглянуть на него как на тонкого дипломата, изобличающего в нем тип выда­ющегося государственного деятеля.

В западных провинциях халифата дело стояло несколько иначе, чем в Ираке. Неразрешимые противоречия воплоти­лись здесь в отношениях между партией староверующих Медины и мирскими веяниями двора в Дамаске. Люди, по­добные сыну Алия Хусейну сыну Зубейра Абдулле, в особен­ности же принадлежавшие к семьям пророка, законных ха­лифов и прежних претендентов, сами питавшие известные притязания на трон, не теряли никогда надежды положить когда-нибудь с помощью набожных Медины конец узурпа­ции исконных неприятелей пророка. В свою очередь и пар­тия набожных, находясь под влиянием этих почитаемых кружков, укреплялась все более и более в своей старинной антипатии к партии мекканских аристократов. Таким обра­зом, с мединцами столковаться не было никакой возможно­сти, и Му'авия отказался раз и навсегда привлечь их на свою сторону. Над ними поставил он как бы в насмешку намест­ником Мервана Ибн Аль-Хакама, того самого, которого ца­реубийцы в свое время почли было за убитого, но который пришел вскоре в себя, выступил с прочими из Мекки в поход и принимал участие в верблюжьем сражении, стараясь вся­чески нанести вред Алию, а затем, конечно, покинул право­верных на произвол судьбы. Теперь принуждены были на­божные видеть, как этот же Мерван въехал в город во главе целой толпы членов семьи Омейядов и своих приверженцев и снова принял бразды того же еще со времени Османа по­стылого управления. Более всего, конечно, желал Му'авия ос­лабить влияние набожных союзников на совокупность мусульманской общины и, если возможно, овладеть им для до­ма Омейи. Мы уже упоминали ранее, что даже из мирских са­мые рьяные миряне не смели и подумать что-нибудь изме­нить в исповедуемом арабами исламе. Положим, самые по­чтенные из простого народа в Сирии не особенно-то много понимали в делах веры; недаром же толковали про них поз­же в Ираке, что самые начитанные между ними почитали Алия за ставшего знаменитым во время междоусобной вой­ны атамана разбойников и в молитвах своих упоминали имя Мухаммеда вместо Аллаха. Если даже и так, все же и в этих людях ярко теплилось сознание принадлежности к миру му­сульман; в интересах самого правительства необходимо бы­ло обращать себе на пользу религиозное народное чувство, особенно там, где оно выступало явно наружу. Вот почему Му'авия не только соблюдал самолично все религиозные об­ряды по положению, но и пользовался всяким подходящим случаем, дабы выказать свое почитание святыне. Чтобы по­казать пример, он послал дорогие шелковые завесы для Ка'бы, купил также невольников для прислуживания при ней. А в 50 г. (570) задумал даже перевезти кафедру пророка из мечети Медины в Дамаск, дабы сделать резиденцию свою в глазах правоверных религиозным средоточием ислама. Но в конце концов он не осмелился привести в исполнение сво­его намерения, устрашенный, как утверждают набожные, чу­додейственными знамениями божеского неблаговоления. К этому плану возвращались и его преемники, Абд-Аль-Мелик и Валил, Но и они должны были тоже отступиться, ибо не могли скрыть от себя, что религия покоится прежде всего на неограниченном уважении ко всему, что пророк говорил и совершал; произвольное же прикосновение к мечети, им са­мим воздвигнутой, неоспоримо сочтется всеми за ужасное посягательство на все святое и высокое, будет обесславлено и принесет более вреда, чем пользы.

Но если намерение превратить мирскую столицу госу­дарства в духовную не осуществилось, зато по крайней ме­ре народонаселение вне Медины привыкало в течение дол­гого ряда лет все более и более видеть в халифе Омейяде ис­тинного главу общины верующих. Не недостаток народной привязанности поэтому подготовлял правительству затруд­нения — уже в начале междоусобной войны сирийцы гото­вы были за своего мудрого и щедрого эмира идти в огонь и в воду. Зато именно теперь всплывают снова старинные обычаи арабского язычества, менее чем где-либо оттеснен­ные на задний план силой религиозного воодушевления; в особенности же развился партикуляризм и взаимная пле­менная зависть, доходящая до неприязненности, равно как и строго преследуемое еще Мухаммедом кровомщение. Са­мая опасная рознь проявилась между племенами ма'аддит-скими (северо-арабскими)* и йеменскими (южно-арабски­ми). Еще со времени больших переселений до Мухаммеда почти повсеместно по арабскому полуострову наседали друг на друга враждебные племена, целые столетия пресле­довали они друг друга со смертельной ненавистью. В Сирии йеменцы преобладали. Они принадлежали к большой груп­пе Куда'а, по преимуществу к племени Бену Кельб; а также немалочисленные Ма'адциты принадлежали к Кайс Айла-ну — большому племени бедуинов центральной Аравии. Со­образно этому все раздоры подымалась между двумя парти­ями кельбитов и кайситов, подобно средневековым гвель­фам и гибелинам. Му'авия умел, однако, мастерски обесси­ливать оба противоположные течения, мудро распределял свои знаки милостей, ровно придерживая чаши весов, и сдерживал твердой рукой все их мелочные распри. Раз только по вопросу о престолонаследии и ему пришлось не­легко с ними, но благодаря известному своему искусству и бесстрастию он успел и тут побороть возникшие несогла­сия. Он особенно превосходно усвоил манеру обращения с народом: хотя некоторые замечают, что и халиф также, ве­роятно увлекшись опытностью своего «братца» Зияда, завел постепенно телохранителей, почетную стражу и полицей­ских, но он понимал, что свободный араб имеет право поз­волить себе высказаться самостоятельно перед лицом пове-

* Ма'адд — общий прародитель, от которого почти все измаилиты арабы ведут свое происхождение, точно так, как первоначально про­живавшие на юге племена йеменские ведут свой род от Кахтана, Иоктана библейского.

лителя правоверных. Даже на грубость он предпочитал, для поддержания обаяния своего сана, отвечать лучше языком, чем кнутом. И мудрый мекканец почти всегда находил в за­пасе меткое словцо. Дерзкие бедуинские замашки, таким образом, ни разу не перерождались в грубое неповинове­ние либо нарушение общественного спокойствия. До нас дошла история вражды, возгоревшейся между двумя ма­ленькими племенами, Амир и Ракаш, принадлежавшими к йеменцам куда'итам: обе родственные ветви из-за какого-то несчастного пари жестоко перессорились. Особенно пре­следовали друг друга эпиграммами Зияд ракашит и Худба амирит; дошло наконец до настоящего побоища, и Худба умертвил Зияда. Родственники обратились с жалобой к Са'ид Ибн-аль-Асу, заместившему только что Мервана в ка­честве наместника Медины. Тот засадил нескольких родст­венников Худбы в тюрьму в виде ответственных заложни­ков за всю семью. Надо было выручать близких, и убийца явился добровольно сам. Са'ид отослал его вместе с донесе­нием к халифу. Худба был недурной поэт и все свое дело им­провизировал в стихах перед муавией. Как и всякий араб, халиф обладал и вкусом, и пониманием настолько, чтобы оценить высокий поэтический талант, да и сам иногда при случае пописывал стихи. Несчастный заинтересовал его, но оправдать было трудно. Му'авия отослал преступника назад к наместнику с указанием держать его в тюрьме, пока не подрастет сын убитого Зияда и не решит, что делать с плен­ником: отомстить ли убийце смертью за смерть или удо­вольствоваться вирой. Халиф полагал своим решением спа­сти несчастного, но он ошибся: лет пять, шесть спустя моло­дой человек достиг определенного возраста, пожелал смерти Худбы и на этом уперся, хотя многие почтенные граждане Медины, в числе их наместник, сыновья Омара и Алия, предлагали ему уплатить удесятеренную пошлину за кровомщение. Честность и дарования пленного заполони­ли сердца многих. Когда вывели его на казнь, он вручил ду­шу свою Богу в следующей строфе:*

• Ruckert. Наmasa 1, стр. 174. Вся история изложена там подробно.

О Господи на троне, перед Тобой муслим,

к Твоей защите прибегаю

От огненной геенны, я, богатый

скорбию страдалец.

Неправое ли ненавистно было, доколе

не касалось лично.

Строптивость увлекла, неправым '

стал, жаровней распалился гнев.

Но, что б ни говорили деспот и

его синклит,

И около ворот толпы

богатых, бедных, —

Я все-таки уверен, что никто не повелевает, — Ты один:

Если Ты караешь, это в Твоей власти,

Если Ты милуешь, то ведь Ты всемилостивый.

Но по дороге к месту казни он сымпровизировал новую строфу в ином духе:

Не ликовал я никогда, хоть счастье

нередко улыбалось,

Но не робел при встрече — порою

с злой судьбой.

Не я раздор затеял — горе притянуло:

Что ж, храбро устремился — где

нужно первым на коне.

На ссору вызвал друг, и я его

убил.

Хотя бы и свояк обидчик твой — не уступай,

борись!

Своеобразные переливы утешительного исповедания простой и величественной исламской идеи покорности судьбе рядом с неискоренимой старинной арабской спе­сью представляют нечто в высшей степени трогательное. В стихах этих легко также подметить, как глубоко еще сиде­ло чувство личной независимости и раздражительной гор­дости даже в груди лучших людей народа. Еще новое дока­зательство замечательного искусства управления Му'авии: он умел обуздывать всевозможные страсти. Менее способ­ному правителю легко могло не посчастливиться. Другому не удержать бы этих упрямцев от всеобщей жесточайшей взаимной резни.

И на разные отдельные отрасли управления Му'авия об­ращал также серьезное внимание. Сам он работал усердно и много, во всем решительно стремился ввести улучшения. Будучи религиозно индифферентным, он не боялся ста­вить на высшие должности христиан, наиболее освоенных с местными порядками. Он старался ввести самостоятель­ную чеканку, избегая рабского подражания чужим образ­цам. При нем первом стали выбивать серебряные и золо­тые монеты с оригинальным собственным чеканом. В выс­шей степени, однако, характерно, что арабы, особенно недоверчивые к золоту, не захотели принимать новую мо­нету, «так как на ней не было креста». Как ни ненавистен был для мусульман этот символ христианской религии, но как свидетельство полновесной византийской чеканки он повсеместно встречал самый лестный прием. С особой за­ботой относился Му'авия к финансам. В его владычество подати не были особенно тягостны, но он пользовался вся­ким обстоятельством, чтобы добыть побольше денег. Раз (июня 659=39) явились к нему на разбирательство еписко­пы яковитские и маронитские со своими вечными религи­озными спорами. Он допустил к себе этих глупых ревните­лей, не постыдившихся из-за богословских препирательств выставлять на суд мусульманского эмира насущнейшие де­ла христианства. Диспут продолжался долго; спокойно он выслушивал обе стороны, пока епископы не наговорились досыта, причем яковиты под конец как будто начали сда­ваться. Тогда, обратясь к ним, эмир стал увещевать их на бу­дущее время быть посмирнее, а чтобы не обижали их впос­ледствии марониты, потребовал за свое покровительство взноса ежегодно в государственную казну 20 тыс. золотых динариев.

Прочное единение всех сил ислама в одних руках дало вскоре возможность Му'авии двинуть большинство сво­бодного войска вперед на дальнейшие завоевания. Лишь только халиф почувствовал себя достаточно укрепившим­ся, он тотчас же нарушил перемирие с византийцами. И на­чались почти без перерыва в течение более 20 лет походы и набеги, страшно опустошавшие несчастную Малую Азию. По меньшей мере раз в году, а то и два громадной лавиной разливались арабы по пограничным областям, напирали все дальше и дальше, брали города, разоряли страну. Греки защищались, понятно, как умели; борьба шла с перемен­ным успехом, часто арабы близко подходили к Константи­нополю, но ни разу не удавалось им надолго покорить весь полуостров. Здесь, не так, как в Сирии и Египте, на визан­тийцев не глядели как на постылых господ, чуждых населе­нию по своему происхождению. Здесь была исконная гре­ческая земля, а нападали на нее полуварвары, разбойники семиты. Сами жители напрягали все силы, чтобы избавить­ся от них. И приходилось арабам постоянно терять в конце концов все завоевания в короткое время. Рядом с несколь­кими победами, крупной добычей, множеством пленных случалось и им терпеть чувствительные поражения, в осо­бенности же под стенами Константинополя, где приходи­лось каждый раз платиться головой.

Историю этих походов, каждого особо, опять-таки весьма трудно восстановить. Арабские известия, можно сказать, более чем лаконичны. Успехи так часто сопровож­дались чувствительными потерями и к тому же были так скоропреходящи, что о них неохотно упоминалось в лето­писях. Византийские источники во всем, касающемся это­го периода, тоже слишком скудны; дошедшие до нас отры­вочные сведения переполнены противоречиями и лишь изредка не расходятся с арабскими известиями. Более ос­вещен, как кажется, большой двойной поход, предприня­тый в 43—45 гг. (663—665) под первоначальным предво­дительством Буcра Ибн Арта. Заняв часть Малой Азии в 43 (664), он перезимовал на месте, а летом 44 (663) двинулся далее; отряды его заняли позиции недалеко от Константи­нополя. Осенью заменил его Абдуррахман, сын Халида, покорителя Сирии. Равно как и отец его, он был наместни­ком в Химсе (Эмесса) и прежде нередко переступал визан­тийские границы. На этот раз двинут был особенно значи­тельный отряд. И действительно, полководцу удалось, оги­бая полуостров вдоль северных склонов Тавра, занять крепости Амориум и Пессинунт, даже достичь Халкидона, расположенного напротив Константинополя. С помощью флота, которым теперь командовал Буер, обложена была также Смирна. Но в 45 (665) обстоятельства как-то сразу меняются, арабы отступают, а в 46 (666) Абдуррахман сно­ва очутился в Химсе. Вскоре после того его сразила вне­запная смерть, как говорят, от яда, преподнесенного по приказанию Му'авии. Халиф начинал опасаться влияния, распространившегося на весь север Сирии, этого блестя­щего, обоготворяемого войсками полководца. Но с его смертью вовсе не было покинуто раз начатое большое движение. Несколько лет спустя* двигается уже снова боль­шое арабское войско в пределах византийской империи. Предполагалось на этот раз напасть на сам Константино­поль. Дурное управление Констанция II навело некоего Шапура, по происхождению перса, служившего в визан­тийских войсках, на мысль свергнуть императора и само­му занять его место при помощи военного заговора. Для того чтобы провести свой план более удачно, он не посты­дился обратиться к злейшему неприятелю новой своей ро­дины. Му'авия, понятно, с радостью ухватился за такой благоприятный случай. На этот раз войско выступило из западной Армении, недавно опустошенной летучими ко­лоннами Фадалы Ибн Убейда. Заняв снова Амориум, Фада-ла потянулся далее к Халкидону, но здесь вскоре обнару­жилась вся ничтожность его сил. Посланы были ему в под­крепление более значительные войска. Полководцем назначен был номинально Язид, сын Му'авии. Давно уже халиф замышлял объявить его своим наследником, а пото­му, пользуясь обстоятельствами, пожелал доставить ему широкую известность каким-либо воинскими успехом. А чтобы он не натворил бед, ему дан был в руководите­ли опытный Суфьян Ибн Ауф. Между тем в Константино­поле положение дел вполне изменилось. Шапур, нечаянно сброшенный лошадью, сломал себе шею; вскоре затем (15 июля 668=48) умерщвлен был и Констанций И. Сын его и наследник, Константин IV, по прозванию Погонат, оказал-

* Более точное определение времени представляет большие труд­ности. Вероятно, новый поход происходил в 48 или 49 г. (668 или 669). И отдельные фазы предприятия не выяснены достаточно.

 

ся человеком совершенно иного закала: невзирая на мя­тежную столичную чернь, ему удалось отразить Язида, вы­садившегося тем временем с помощью флота на европей­ский берег и начавшего было осаду города. В арабских из­вестиях встречается несколько отрывочных упоминаний о некоторых личностях, отличившихся под стенами горо­да, а затем говорится сухо: «Язид с войском отступил». Они совершенно умалчивают о том обстоятельстве, что Му'авия, несомненно раздраженный неуспехом похода, вскоре же должен был напрячь все силы, дабы овладеть во что бы то ни стало Константинополем. Летописи доволь­ствуются только заметкой вскользь под 54 г. (674), что за­нят был возле самого Константинополя остров (собствен­но говоря, полуостров Кизик на Мраморном море) и, «как говорят», в течение семи лет его не покидали арабы. При этом повторяется неизменно каждый год одна и та же сте­реотипная фраза: «поход против румов». Ввиду этих об­стоятельств мы вынуждены дать веру свидетельству визан­тийских историков, по которому арабы после занятия Ки-зика в течение семи лет* появлялись каждое лето перед городом и удалялись безуспешно с той же периодической методичностью: продолжать осаду круглый год препятст­вовали им необычные для них зимние холода и бурное в другое время года море. Они терпели постоянную неудачу благодаря неприступности сильных укреплений и страш­ному действию греческого огня, только что изобретенно­го и непосредственно примененного к защите столицы. Тем успешнее он действовал против этих врагов, что ору­жие их не могло нанести никакого вреда крепким стенам города. К концу управления Му'авии пришлось оконча­тельно прервать все походы на Константинополь. Как рас­сказывают греки, при отступлении арабов погибли флот и сухопутные войска; буря разметала первый на высоте Памфилии, а армия в центре полуострова истреблена была под мечами преследовавших их византийцев. Поражение,

* По одним сведениям, 672—678 (52—59), а по другим — 669—675 (49—56). Последнее было бы вероятнее, но никоим образом не сходит­ся с арабскими показаниями.

 

однако, этим еще далеко не завершилось. Как кажется, им­ператор Константин продолжал пожинать плоды своей победы и далее. Греческие войска высадились в Сирии и успели возмутить против арабов некоторые округа фини­кийского побережья, особенно Ливан, у горных жителей которого и по сие время сохранилось сильно развитое чувство независимости. Но у историков противной сторо­ны не встречается ни одной строчки об этой опасной ди­версии; поэтому мы не в состоянии сказать об этом собы­тии что-либо положительное. Это известие, однако, — не пустая выдумка, ибо непосредственно после Му'авии ара­бы как-то сразу перестают упоминать о византийцах. Объ­яснить это нельзя иначе, как заключением формального мирного договора между обоими воевавшими народами. А одно поражение под стенами Константинополя едва ли могло понудить к этому Му'авию. Не следует, между про­чим, забывать, что еще ранее смерти Алия, при помощи могучего влияния неизменно дружественного арабам Ре-штунийца, Армения добровольно подчинилась (39=658), а император Констанций II не пожелал, да и не был в состо­янии выступить снова на этом отдаленном театре войны. Вообще о том, что византийцы проникли через проходы Тавра в северную Сирию, нигде у других писателей не упо­минается. Стало быть, у халифа были особые причины, на­строившие его на мирный лад, и их следует, естественно, искать в возмущении мардаитов*, тех именно сирийских бунтовщиков, которые вначале действительно могли на­вести на Дамаск порядочный страх. Нельзя было, понятно, опасаться серьезного потрясения мусульманского влады­чества в Сирии. Но Му'авия состарился, дни его клонились к закату, надо было сосредоточить все заботы на укрепле­нии довольно сомнительной будущности династии. И вот он решился, подобно тому, как двадцать лет тому назад во

* Так называют этих бунтовщиков византийцы, очень может быть, прямо взяв арабское слово, обозначающее «восставший». Их отожде­ствляют с маронитами, но, как кажется, неосновательно, несмотря на тождественность места их выступления.

 

время борьбы с Алием, заключить с императором мирный договор (678=58/9 — тридцатилетний, уверяют византий­цы) с уплатой дани, как это и прежде водилось, о действи­тельном значении которой мудрый Омейяд нисколько, конечно, не заботился.

В Африке дела шли много успешнее, по крайней мере при жизни Му'авии. Пока старый Амр продолжал быть на­местником в Египте, ничего, конечно, не могло произойти в пользу дальнейшего распространения ислама. Но вскоре после его смерти (45=665) мы видим, что другой Му'авия, сын Худейджа, уже двигается вперед на запад. Как кажется, этот полководец не добился своим походом никакого бо­лее или менее прочного успеха. По-прежнему повторилось разграбление стран на запад от Малого Сирта вплоть до Карфагена, который теперь снова находился в руках визан­тийцев. До этого пункта, во всяком случае, арабы еще не до­шли. Полководец сделал, по-видимому, попытку невдалеке от города к югу заложить Кайруван*: т. е. укрепленный ла­герь, наподобие военных поселений в Басре и Куфе. Во вся­ком случае, от этого предприятия пришлось отказаться. Начиная же с 47 (667), когда наместником Египта назначен был Маслама Ибн Мухаллад, набеги производились из года в год еще далее, за Триполис. Все эти набеги тесно связаны с именем курейшита Укбы Ибн Нафи. Понятно, предание сплело вокруг этого имени целый венок легенд, и действи­тельные события прикрыты ими большей частью до неуз­наваемости**. Одно только осталось достоверным, что по­ходы Укбы направлены были приблизительно на оазисы посещаемой и прежде арабами, а теперь только более прочно покоренной страны Фезан, простираясь до Джармы*** и Гадамеса, обложенных данью. Затем он проник в

* Слово имеет очевидную связь с персидским «нарван» (отсюда про­исходит и наш караван), что обозначает вооруженный отряд, а также толпу путешественников и, наконец, стоянку.

** Обстоятельное и остроумное исследование по этому предмету можно найти у Wilhelm Roth: Oqba Ibn Nafi el-Fihri. Gettingen. 1859.

*" Гарама древних. И поныне зовется Джарма, лежит к WNW от Мурзука.

южную часть нынешнего Туниса, овладел главным горо­дом, и наконец в 50 (670) положил основание* Кайрувану по близости задуманного еще Му'авией укрепленного лаге­ря. В весьма скором времени вырос из него целый город. В 55 (675) Укба отрешен был внезапно от должности по на­стоянию Масламы, пожелавшего поместить на его место одного из своих ставленников. Преемник обошелся с геро­ем круто, даже одно время держал в заточении. Покоритель Африки устремился ко двору Му'авии, ища удовлетворения за перенесенное им презрительное невнимание к его за­слугам. Му'авия обещал назначить его снова на прежний пост, но, поглощенный непрестанными заботами о на­правляемых против греков новых и новых походах, халиф был мало склонен к предприятиям в Африке и постоянно откладывал исполнение своего обещания. Только при на­следнике его, Язиде, послан был храбрый полководец в 62 (682) в Африку. Одновременно он был освобожден от под­чинения египетскому наместнику и, как кажется, управлял самостоятельно покоренными провинциями. С этого мо­мента предания о его подвигах принимают чудовищно сказочные размеры. Отчасти еще вероятно, что Укбе уда­лось покорить пограничные округа, так называемый ныне восточный Алжир, и разбить смешанное войско греков и берберов. Нельзя также отрицать, в общем, возможности, что и тогда арабы начали расширять свои набеги далее на запад и юг. Но, с другой стороны, если взглянуть на резуль­таты этой борьбы, как их представляют арабские истори­ки, на достижение Укбою Тангера или даже самого Атлан­тического океана, то, само собой, нельзя не отнести этих известий к области чистейшего вымысла. Этому всеми по­читаемому герою и мученику, видимо, старались присво­ить, по крайней мере отчасти, все подвиги последующих завоевателей. Увы, в глазах историка блекнет весь блестя-

* При этом, как рассказывают, совершилось чудо. По повелению Ук­бы во имя Аллаха из сырой, покрытой непролазной чащей долины пресмыкающиеся и хищные звери с детенышами на спинах удалились немедленно.

 

щий колорит следующего, например, сказания. Летописец повествует, что за Тангером перед Укбою и изумленными его всадниками развернулся наконец необъятный гори­зонт Атлантического океана. Далее невозможно было дви­гаться вперед. Упрямый араб погнал свою лошадь в море, вода уже достигала морды животного. Тогда он воскликнул: «О Господи! Зову тебя в свидетели, здесь пройти нельзя. А если бы представился случай, я бы пошел и далее напро­лом!» Во время возвращения своего из этого дальнего по­хода он был окружен вероломными отпавшими берберами и убит. Вероятнее всего, дело произошло несколько иначе. Со своим слишком незначительным войском* он двигался по покоренным местностям на запад от Кайрувана и погиб в стычке против соединенных сил берберов и карфаген­ских византийцев (63=683). С его кончиной пало и господ­ство арабов в северной Африке: Кайруван заняли берберы, а Триполис и Фезан освободились от мусульманского ига. Итак, до конца вскоре разгоревшейся второй междоусоб­ной войны Барка стала снова западным пограничным пунктом халифата.

Последствия одержанных при Му'авии мусульманским оружием успехов на востоке были, однако, значительно бо­лее блестящи. Лишь только могучее правление Зияда в Бас­ре, а потом в Куфе позволило, двинуты были военные силы из Персии далее. С горными народцами Табаристана и те­перь, конечно, трудно было справиться: дважды отрезан был путь к отступлению арабским отрядам в непроходи­мых ущельях этих отчасти покоренных стран — спереди и сзади показались неприятели, с двух сторон посыпались дождем с отвесных скал глыбы камней. Все до последнего исламского воина сложили здесь свои буйные головы. В конце концов пришлось ограничиться наблюдением за по­граничными проходами и ограждением близлежащих провинций от набегов этих неудобных соседей. Зато на восток и север предпринимаемы были далекие походы вперед в тюркские владения в промежуток времени между

* У него было не более 5000 человек.