УНИВЕРСИТЕТСКАЯ ЭТИКА: ЗАПОВЕДНАЯ? КОРПОРАТИВНАЯ? ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ?
В.И. БАКШТАИОВСКИЙ, Ю.В. СОЮМОНОВ
Оправдание темы
Соотношение философии и образования во многом конкретизируется в плоскости этического.
«От хорошего профессора не требуется никаких особенных моральных норм и навыков, кроме тех, которые диктуются общими для всех людей, сообразными стране и эпохе требованиями моральной дисциплины», — пишет А.А. Гусейнов в статье «Этика профессора»1. И защищает свой тезис, характеризуя этику профессора через аппликацию простых истин морали: «Золотого правила» — применительно к ситуации асимметрии отношений профессора и студента, таящей в себе «опасность деградации в учительски назидательную и командно-снисходительную тональность», обретающего форму требования «Поставь себя на место студента»; «Не судите — да не судимы будете» применительно к ситуации зачета или экзамена: «Экзамен как форма учета знаний, а не оценки — так бы я определил идеал, к которому следует стремиться»; «Не лги» — применительно к искренности, честности профессора: «Часто возникает искушение делать вид, изображая себя лучше, чем ты есть на самом деле». Вывод автора: в деятельности профессора «нет такой профессиональной специфики и таких особенных ситуаций, которые требовали бы исключений из общих моральных требований или их конкретизации, ведущих к формированию особой профессиональной этики».
Не вступая здесь в дискуссию по поводу трактовки автором природы профессиональной этики в «исключительской» и «дополнительной» — относительно требований универсальной морали — парадигме2, отметим, что трактовка этики профессора без обращения к природе именно профессиональной этики побуждает нас начать статью с оправдания ее темы. Оправдания не как «очищения от обвинения», но в значении «показывая истину, подтверждая на деле» (В. Даль).
Первый мотив оправдания темы: необходимость проблематизации распространенной позиции, согласно которой высшей школе вообще, университету — как одной из институций образовательной деятельности, на которой мы сосредоточим здесь свое внимание, — достаточно регулировать свою научно-образовательную деятельность на основе заповедных истин морали, не прибегая к потенциалу ни профессиональной, ни корпоративной этик.
Наш тезис: в случае редукции сложной нормативно-ценностной системы университетов как научно-образовательных корпораций (но не «сферы образовательных услуг»)3 к простым истинам морали возможна банализация проблем этики высшей школы, в том числе университетской этики. И риск такого рода банализации вряд ли меньший, чем от редукции университетской этики к этике корпоративной.
Завершающий этот тезис прогноз риска дает второй мотив оправдания темы статьи. Речь идет о необходимости проблематизации наиболее распространенной редукции университетской этики к этике корпоративной, которую можно метафорически обозначить фразой «не надо двух этик» — профессиональной и корпоративной. Мы обнаружили такого рода редукцию во многих университетских кодексах, легко «снимающих» сложность системы этического регулирования уже в названиях своих этических документов: «Кодекс корпоративной этики сотрудников и студентов Красноярского государственного педагогического университета им. В.П. Астафьева»; «Кодекс корпоративной этики преподавателей, сотрудников и студентов Института ГМУ БелГУ»; «Кодекс корпоративной этики Южного федерального университета»; «Кодекс корпоративного поведения сотрудников Владивостокского госуниверситета экономики и сервиса» и т.д. Проведенный нами анализ такого рода кодексов показал, что тема сходства-различия профессионально-этического кодекса и кодекса корпоративной этики в них никак не проблематизируется (при этом корпоративная этика университета фактически отождествляется с этикой бизнескорпорации).
Наш «профилактический» тезис: «корпорация-организация» и «корпорация-профессия» предъявляют университетскому профессионалу как субъекту морального выбора разные этические кодексы. На практике они соответствуют разным версиям идеи-миссии Университета. На наш взгляд, современная ситуация в университетской этике требует особого внимания к такой ее ипостаси, как профессиональная этика, этика базовых профессий научно-образовательной деятельности университета: преподавателя и научного сотрудника.
Третий мотив оправдания темы. В Тюменском государственном нефтегазовом университете разработана концептуальная модель Этического кодекса. В открывающей Преамбулу рубрике указаны черты проблемной ситуации, в которой сформировалась наша модель. Одна из этих черт — «задача интеграции в этический кодекс университета форматов "кодекс профессиональной этики" и "кодекс корпоративной этики"». На какой же основе должна быть предпринята такая интеграция: на основе подчинения? эклектичного смешения? системной интеграции?
Наш тезис: университетская этика представляет собой нормативно-ценностную — императивно-ценностную (Р.Г. Апресян) - систему, интегрирующую «малые системы»: профессиональную и корпоративную этики.
Попытаемся развернуть свою позицию, опираясь на теоретические исследования и проектную деятельность, в рамках которой была разработана концептуальная модель Этического кодекса университета4, подвергнутая компетентной экспертизе5.
О пределах адекватности идентификации университетской этики как корпоративной
Не ставя в рамках данной статьи задачу обсуждения непростого вопроса о взаимодействии университетской этики с элементарными требованиями нравственности, нормами индивидуальной морали, тем не менее, отметим, что этот вопрос нередко просто не рефлексируется ни исследователями, ни авторами этических кодексов. Пример: отвечая на вопрос о том, какие принципы легли в основу этического Документа СПбГУ «Кодекс универсанта», М.С. Каган назвал «гуманистическое понимание человеческих отношений». В качестве убедительного доказательства этого подхода автор ссылается на такой феномен, как дружба. Соответственно и «группа заповедей, которые мы сформулировали, представляют некий идеальный образ члена университетского коллектива, каким он должен стремиться быть, одновременно стремясь к тому, чтобы его окружение было таким же»6.
На наш взгляд, эффект такого рода этических форматов кодексов, как «кодекс порядочного человека», «кодекс добродетелей», «кодекс интеллигента» весьма ограничен. Разумеется, не потому, что мы считаем маловажным регулирование взаимоотношений в университетском сообществе, в профессорско-преподавательском коллективе, в его отношениях со студентами и т.д., но потому, что мы считаем нецелесообразным проектировать кодекс университетской этики вне и без предваряющей рефлексии этической природы и кредо профессии.
Продуктивнее ли редукции университетской этики к простым моральным истинам или нормам межличностных отношений идентификация университетской этики как этики корпоративной? Например, в обращении Совета по вопросам высшего образования Великобритании к университетам, опубликованном под заголовком «Ethics Matter: managing ethical issues in higher education» содержится рискованная, на наш взгляд, рекомендация руководству университетов последовать примеру бизнес-структур и принять меры к созданию кодексов. Понятно, что эта рекомендация мотивирована более глубокой проработанностью этики бизнеса и менеджмента по сравнению с этикой университетского образования. Однако даже в условиях коммерциализации этой сферы весьма уязвима аргументация типа «этика маркетинга предполагает честность по отношению к конкурентам». За такой рекомендацией легко обнаружить склонность интерпретировать образование как сферу услуг1.
Надо ли доказывать, что профилактика редукции университетской этики к нормам этики корпоративной одновременно предполагает и осознание опасности нигилизма в отношении корпоративной этики. Разве случайно «Бухарестская декларация этических ценностей и принципов высшего образования в Европе» в рамках характеристики проблемной ситуации выделяет такой признак, как превращение университетов «в комплексные и крупномасштабные учреждения, для управления которыми уже недостаточно руководствоваться традиционными академическими и коллегиальными нормами»8. Именно в этом признаке — важная причина обращения современных университетов к корпоративной этике. А лучше бы говорить об этике организации, ибо корпоративная самоидентификация университета чревата покорением университетской этики бизнесэтикой.
Среди наших аргументов против редукции университетской этики к этике корпоративной (и в пользу «точечной» интеграции требований корпоративной этики в императивно-ценностную систему университета) — склонность корпоративной этики к умалению статуса университетского профессионала как субъекта морального выбора. Для некоторых концепций этики организации характерен тезис о том, что университетский кодекс призван поддерживать не столько моральный выбор профессионала, сколько «объективированные (разумеется, принимаемые субъектами) ценности, принципы, нормы». На наш взгляд, риск такого подхода связан с уверенностью в том, что можно идентифицировать организацию в качестве морального субъекта, причем берущего на себя индивидуальную ответственность профессионала за моральный выбор. Но такая редукция не менее рискованна для университетской этики, чем риск подмены духа университета как научно-образовательной корпорации духом бызнескорпорации.
Одно из условий ограничения экспансии корпоративной этики — сосредоточенность университетской этики на культивировании этики профессиональной, этики базовых профессий научно-образовательной деятельности университета. В основе «антиредукционного» потенциала профессиональной этики — ее миссия, предназначение, выходящее, в отличие от корпоративной этики, за рамки функциональности.
С чем связан потенциал этики профессии в развитии университетской этики
Во-первых, профессиональная этика — социальное изобретение. Нередко авторы специальных работ и учебных пособий, описывающих природу профессиональной этики, довольно упрощенно представляют дело таким образом, будто с незапамятных времен существовала некая общественная мораль. Затем при каких-то обстоятельствах от нее откололась, отщепилась, сепарировалась часть, которой предстояло служить моралью, практикуемой в различных профессиональных средах. Ей предназначалось стать как бы «прикомандированной» для обслуживания указанных сред, будучи соответствующим образом приспособленной для этой роли. Но так ли это?
Мы исходим из того, что мораль не является духовно-практическим монолитом, что в жизни морали целесообразно различать исторические и функциональные качественно разнородные слои. Когда в Новое время начался процесс дезинтеграции до этого будто бы высеченного из одной глыбы социума, пришла пора автономий в практической и интеллектуальной жизни людей. «Отслоились» в самостоятельные области не только политика, экономика, религия, право и т.п., автономизировалась и сама мораль, отделяющаяся от пестрых обычаев, обычного права. Она кристаллизировалась в качестве специфического и универсального средства регуляции и ориентации поведения, став моралью как таковой, достигшей стадии исторической зрелости.
В стадии зрелости мораль оказалась способной — при определенных условиях — пойти на собственную сегментацию. Казалось бы, совершив вынужденное «отступление» из неведомых ей прежде автономных функциональных подсистем, мораль переходит к продуктивной «работе» в подсистемах общества.
Историческое время обнаружило расщепление уютного цельнокроеного мира на отдельные функциональные подсистемы («миры»), открылся факт их выхода из-под привычно понимаемого морального контроля, факт их самоорганизации. Оказалось, что терминами «добро» и «зло» трудно оперировать в дифференцирующихся сферах и видах человеческой деятельности, что устранение того, что столь беззаботно называли «моралью», из функциональных подсистем общества, как ни странно, ею самой (не сразу, не в одночасье) одобрялось и покрывалось, тогда как усердное и бесплодное морализаторство ею же осуждалось. По выражению Н. Лумана, возникли затруднения с двузначным кодированием «хорошо/плохо» в ситуации оформления названных подсистем; такие затруднения он назвал «парадоксами морального кода»9.
Однако, как мы показали в ряде своих публикаций10, конкретизация общественной морали в моралях (этиках) прикладных, в том числе и профессиональных, предполагает не просто «дополнительные» нормы или «отступления» от норм общей этики, а (до)развитие морали. Оказавшись в западне трудноразрешимых задач, этика сделала очень важный «шаг в сторону» от «исключенческого» подхода. Она задалась вопросом иного свойства: а что, если дело вовсе не в исключениях, как, впрочем, и не в плачевном состоянии морали, якобы «неосторожно угодившей» в непригодные для нее сферы профессиональной деятельности, а в формировании здесь особого типа морали? Тогда общество должны беспокоить не столько вопросы соотношения морали и экономики, морали и политики, морали и образования и т.п., сколько проблема преобразования морали в тех случаях, когда она прилагается к этим сферам. Не в этом ли процессе оформляется такое социальное изобретение, как профессиональная этика?"
Во-вторых, идентификация профессиональной этики предполагает преодоление практики неразличения феноменов «профессия» и «род занятий, вид деятельности». Обратившись к жизни языка, легко обнаружить, что с термином «профессия» могут быть связаны весьма различные значения: поприще, дело, род занятости человека, сфера знаний, специальность, ремесло, противоположность любительству, отрасль мастерства, занятие, которому надо специально учиться, служба как источник заработка, карьера и т.д.
Тем не менее, начиная, вероятно, с А. Флекснера, для различения феноменов «профессия» и «род занятий, вид деятельности» используются разные определения: professions и occupations. В качестве отличия первого из них Оксфордский словарь социологии выделяет тип работы, который включает в себя «регулятивный момент» и «код поведения». Представляется, что пренебрежение смыслом различения профессии и любого специализированного рода занятий, вида человеческой деятельности, уверенность в «очевидности» содержания понятия «профессия» затрудняют и понимание природы профессиональной этики. Затрудняют уже потому, что за рамками внимания остается существенный признак «морального измерения» профессии — саморегулирование: «Главное преимущество, которое общество предоставляет представителям определенных видов деятельности, — это право на значительную долю самоконтроля над их собственными действиями»12.
Анализ результатов ряда специальных исследований дает возможность выделить и собрать вместе наиболее значимые признаки «морального измерения» профессии: идею профессионального призвания и служения; альтруистическую мотивацию; саморегуляцию, причем в широком смысле слова, который предполагает самоопределение к профессии, свободу и автономию в профессии, создание ассоциаций, этические кодексы.
В-третьих, потенциал профессиональной этики определяется не просто ее функциональной — регулятивной — ролью, но ориентирующей миссией. Основной мотив выбора пафосного понятия «предназначение» для идентификации профессиональной этики — критичное отношение к весьма распространенной в литературе абсолютизации роли функционального направления поиска ее идентичности. Основной аргумент такого выбора — интерпретация дуалистичности морального феномена в целом: мораль не просто обслуживает социальные системы, она — институт, превосходящий функциональность, ориентирующий на критику заведенного в социуме порядка.
В основе распространения функционального подхода к профессиональной этике лежит абсолютизация лишь одной из сторон ее собственной дуалистичности. При, казалось бы, равной вероятности как гиперморальной, так и гиперсоциальной односторонностей в интерпретации дуализма природы профессиональной этики (морали), в реальной практике встречается скорее вторая крайность. Соответственно, акцентирование предназначения профессиональной этики важно потому, что позволяет увидеть в последней элемент, превосходящий функциональность, а потому ориентирующий, с одной стороны, на критическое отношение к практикуемым профессиональным нравам, а с другой — на постоянное соотнесение требований профессиональной этики с ценностями общества. Поэтому и общество, в свою очередь, держит профессиональную этику под пристальным критическим вниманием, не только спрашивая себя: «Хорошо ли работают те подразумеваемые соглашения, которые оно заключило с профессиональными группами», но и, «если баланс нарушен не в пользу лучших общественных интересов в данной области», задавая себе не риторический вопрос: «Может быть, стоит пересмотреть соглашение?»13.