АНАЛИЗ СПЕЦИФИКИ ЭКОНОМИЧЕСКИХ КРИЗИСОВ В РОССИИ

 

Кризис 1998 г.

 

Экономический кризис 1998 года в России — один из самых тяжёлых экономических кризисов в истории страны.

Основными причинами дефолта (приостановки платежей по внутреннему долгу) стали огромный государственный долг России, порождённый обвалом азиатских экономик кризис ликвидности, низкие мировые цены на сырьё, составлявшее основу экспорта России, а также популистская экономическая политика государства и строительство пирамиды ГКО (государственные краткосрочные обязательства).

Собственно, датой дефолта является 17 августа 1998 года.

Особенностью кризиса являлось то, что в истории мира ещё не было случаев, когда государство объявляло дефолт по внутреннему долгу, номинированному в национальной валюте.

Российская экономика образца 1990-х хронически страдала от дефицита бюджета — он составлял 5-8% ВВП. Для покрытия этого дефицита правительство создало рынок ГКО.

Государственные краткосрочные бескупонные облигации были впервые эмитированы министерством финансов РФ в мае 1993 года. По сути, рынок ГКО представлял собой классическую финансовую пирамиду, в которую были вовлечены чуть ли не все денежные ресурсы страны. На протяжении более чем трех лет деньги не выходили за пределы финансовой сферы, спекуляции с этими ценными бумагами были выгоднее, чем выпуск самой прибыльной продукции.

Доходность по ГКО непосредственно перед кризисом достигала 140% годовых.

Страна остро нуждалась в зарубежных займах, но не могла надежно гарантировать обслуживание долга. Следствием больших внешних и внутренних займов, осуществлявшихся правительствами реформаторов, явился огромный государственный внешний долг в размере более 150 миллиардов долларов, тогда как международные (золотовалютные) резервы Российской Федерации составляли на конец августа 1998 года лишь 12,459 миллиарда долларов.

Внутренний долг достиг 200 миллиардов долларов (по курсу июля 1998 года).

По данным Центробанка, на момент кризиса резервы ЦБ составляли 24 миллиарда долларов, обязательства перед нерезидентами на рынке ГКО/ОФЗ и фондовом рынке — свыше 36 миллиардов долларов. Общая сумма платежей государства в пользу нерезидентов приближалась к 10 миллиардам долларов в год.

Ситуацию усугубляли снижение мировых цен на сырье (прежде всего, на нефть, газ, металлы) и начавшийся весной 1998 года в Азии мировой финансовый кризис. Из-за этих событий валютные доходы правительства уменьшились, а частные иностранные кредиторы стали крайне опасаться давать займы странам с нестабильной экономикой.

27 мая 1998 года ЦБ РФ поднял ставку рефинансирования коммерческих банков с 50% до 150% годовых. Доходность государственных ценных бумаг поднялась до 80% годовых.

Принятое 13 июля 1998 года решение МВФ о начале программы кредитования России размером в 22,6 миллиарда долларов, рассматривавшееся многими аналитиками как завершение российского финансового кризиса, только отсрочило коллапс российской финансовой системы.

5 августа 1998 года правительство приняло решение о резком — с 6 до 14 миллиардов долларов — увеличении лимита внешних заимствований России в текущем году. Фактически такое решение подтвердило невозможность финансирования бюджета из внутренних источников. 6 августа 1998 года МБРР принял решение выделить России третий займ на структурную перестройку экономики в размере 1,5 миллиарда долларов. На мировом рынке российские валютные обязательства достигли минимальных значений.

11 августа 1998 года обрушились котировки российских ценных бумаг на биржах. Падение цен на акции в РТС превысило 7,5%, после чего торги были остановлены. Весь день банки активно скупали валюту, а к вечеру стало известно о приостановке операций целым рядом крупнейших банков.

12 августа 1998 года резкий рост спроса на валюту привел к остановке межбанковского кредитного рынка и кризису ликвидности (ПРИЛОЖЕНИЕ №1). У банков, которым были нужны большие суммы для выполнения форвардных контрактов, начались перебои с возвратом ссуд. ЦБ РФ снизил лимиты на продажу валюты крупнейшим коммерческим банкам, сократив свои затраты на поддержание курса рубля.

13 августа 1998 года рейтинговые агентства Moody`s и Standard & Poor`s понизили долгосрочный кредитный рейтинг России. Состоялась экстренная встреча министра финансов Михаила Задорнова и зампреда ЦБ Сергея Алексашенко с представителями крупнейших российских банков. Правительство заявило, что поддержание валютного рынка и рынка государственных краткосрочных облигаций (ГКО) — дело самих банкиров.

15 августа 1998 года президент РФ Борис Ельцин, отдыхавший на Валдае, прервал отпуск и вернулся в Москву. Премьер-министр Сергей Кириенко провел совещание с главами Центробанка, Минфина и спецпредставителем Кремля в международных финансовых организациях. Глава правительства дал поручение разработать меры по стабилизации ситуации.

17 августа 1998 года глава правительства Сергей Кириенко объявил о введении "комплекса мер, направленных на нормализацию финансовой и бюджетной политики", которые фактически означали дефолт и девальвацию рубля. На 90 дней приостановилось выполнение обязательств перед нерезидентами по кредитам, по сделкам на срочном рынке и по залоговым операциям. Купля-продажа ГКО прекратилась.

Одновременно с приостановкой выплат по ГКО ЦБ РФ перешел на плавающий курс рубля в рамках границ валютного коридора от 6 до 9,5 рубля за доллар. Курс рубля упал по отношению к доллару сразу в полтора раза.

В этот же день банки перестали выдавать вклады. На улицах выстроились очереди обеспокоенных вкладчиков. 18 августа 1998 года Международная система Visa Int. блокировала прием карт банка "Империал", а остальным российским банкам рекомендовала приостановить выдачу наличных по картам. ЦБ заявил о намерении запретить банкам устанавливать разницу между курсом покупки и продажи валюты свыше 15%.

19 августа 1998 года правительство без указания причин объявило о переносе принятия решения о порядке реструктуризации ГКО. Тем самым был продлен срок работы банков в условиях неопределенности (использована идея Франклина Рузвельта — недельные "банковские каникулы"; когда она закончится, можно будет легко отличить погибшие банки от выживших).

20 августа 1998 года зампред ЦБ Сергей Алексашенко заявил об отказе от практики введения в банках временных администраций. Новая мера предполагала предоставление банкам кредитов под залог контролируемых ими блокирующих пакетов акций.

21 августа 1998 года все фракции Госдумы выступили с официальными заявлениями о необходимости отставки кабинета министров. Visa Int. разослала всем иностранным банкам письмо, в котором рекомендовала не выдавать наличные по картам ряда российских банков.

23 августа 1998 года Борис Ельцин подписал указ об отставке Сергея Кириенко и возложил исполнение обязанностей председателя правительства на Виктора Черномырдина.

По расчетам, сделанным Московским банковским союзом в 1998 году, общие потери российской экономики от августовского кризиса составили 96 миллиардов долларов. Из них корпоративный сектор утратил 33 миллиарда долларов, население — 19 миллиардов долларов, прямые убытки коммерческих банков (КБ) достигли 45 миллиардов долларов. Некоторые эксперты считают эти цифры заниженными.

В результате девальвации, падения производства и сбора налогов в 1998 году валовой внутренний продукт сократился втрое — до 150 миллиардов долларов — и стал меньше, чем ВВП Бельгии. Россия превратилась в одного из крупнейших должников в мире. Ее внешняя задолженность увеличилась до 220 миллиардов долларов (165 миллиардов долларов составили долги государства, 30 миллиардов долларов — банков, 25 миллиардов долларов — компаний). Данная сумма в пять раз превышала все годовые доходы казны и составляла почти 147% ВВП. С учетом внутреннего долга различных органов власти перед бюджетниками и предприятиями по зарплате и госзаказу общие обязательства превышали 300 миллиардов долларов или 200% ВВП. В то же время, по неофициальным американским оценкам, на Западе осело 1,2 триллиона долларов российского происхождения, что было эквивалентно восьми тогдашним валовым внутренним продуктам РФ.

Вследствие решений от 17 августа произошла неуправляемая трехкратная девальвация рубля. Из-за искусственной привязки рубля к доллару и ориентации на динамику обменного курса рубля следствием девальвации последнего стал взрывной рост цен. За четыре месяца (ноябрь к июлю 1998 года) по продовольственным товарам цены повысились на 63%, по непродовольственным товарам — 85%.

Ряд российских банков не смог пережить дефолт. Так, Банк России отозвал лицензию у Инкомбанка, который входил в пятерку крупнейших банков России.

Разразившийся в России банковско-финансовый кризис значительно ухудшил экономическую ситуацию в стране. В первом полугодии 1998 года объем промышленной продукции сократился на 2,5%, продукции сельского хозяйства — на 3%.

Социальные последствия кризиса августа 1998 года проявились в нарастании инфляционных процессов, снижении реального содержания доходов населения, а, следовательно, в резком падении их покупательной способности, росте социально-экономической дифференциации и увеличении численности малоимущего населения. Реальные доходы населения уменьшились в сентябре 1998 года по сравнению с августом этого же года на 31,1%. Для значительной части населения, занятой в финансовом секторе и в сфере торговли, решения от 17 августа повлекли за собой сокращение рабочих мест и рост вынужденной безработицы. В сентябре 1998 года статус безработного получили 233 тысяч человек, а общая численность безработных, определяемая по методологии МОТ, достигла 8,39 миллиона человек (или 11,5% от экономически активного населения).

Девальвация рубля остановилась только в конце 2002 года и за четыре с третью года оказалась пятикратной. С 2003 года рубль начал вновь укрепляться. В дальнейшем экономический рост был поддержан ростом цен на нефть и притоком иностранного капитала в середине 2000-х годов.

Главным позитивным результатом кризиса 1998 года эксперты называют отход экономики от сырьевой модели и развитие отраслей экономики, которые до финансового кризиса замещались импортом.

 

Кризис 2008 г.

 

В 2008 году в мире начался финансово-экономический кризис, который проявился в виде сильного снижения основных экономических показателей в большинстве стран с развитой экономикой, впоследствии переросшего в глобальную рецессию (замедление) экономики.

Возникновение кризиса связывают с рядом факторов: общей цикличностью экономического развития; перегревом кредитного рынка и явившегося его следствием ипотечного кризиса; высокими ценами на сырьевые товары (в том числе, нефть); перегревом фондового рынка.
Предшественником финансового кризиса 2008 года был ипотечный кризис в США, который в начале 2007 года затронул высокорисковые ипотечные кредиты. Вторая волна ипотечного кризиса произошла в 2008 году, распространившись на стандартный сегмент, где займы, выдаваемые банками, рефинансируются государственными ипотечными корпорациями.

Финансовый кризис в России начался с падением мировых цен на нефть (в два и более раз). Это сразу же вызвало падение курса акций «голубых фишек» (на 40-50%) и немедленно отразилось на российских биржевых индексах, которые резко пошли на понижение (ПРИЛОЖЕНИЕ №2). Реакция на эти события носила обычный классический характер: «Если биржевые индексы круто идут вниз, то деньги забирают с фондового рынка и переводят их на валютный рынок». Началась утечка иностранного капитала (если точнее говорить, - спекулятивного, в форме все тех же финансовых активов). Иностранные инвесторы, продавая акции «голубых фишек» по бросовым ценам, стремились вывести их остаточную стоимость к себе за границу. Этот процесс для Российского государства означал отток его валютных сбережений (резервов) за рубеж. В этом процессе участвовали также некоторые крупные российские банки. Спасая свои собственные финансовые активы, иностранные инвесторы, отечественные (банки) ускоренно продавали акции голубых фишек, чтобы затем выручку перевести в доллары, евро.

С другой стороны, кризис американской и европейской ипотеки ударил по российским инвесторам (прежде всего банкам) – держателям акций и облигаций ипотечного рынка. Крупные российские банки утратили часть своих финансовых активов (портфельные инвестиции), вложенных в ипотеку. Это нанесло удар по размеру их «собственных средств» (утрата доходов и прибыли от ценных бумаг). Российские банки испытывали двойное давление:

- со стороны иностранных инвесторов (отток рублевых ресурсов и перевод их в иностранную валюту),

- со стороны мирового ипотечного рынка (потеря инвестиционных средств).

Кроме того, ряд банков имел задолженность перед западными банками по линии межбанковского кредитования (процентные ставки по кредитам в западных банках нередко оказывались ниже, чем у ЦБ России), но долги нужно возвращать, что требует перевода рублевых ресурсов в валюту. Наконец, к охотникам за валютой присоединяется частный бизнес для погашения своих долгов в западных банках. В итоге наблюдается массовое сокращение рублевых резервов в коммерческих банках, приостанавливается кредитование отечественных производителей по причине нехватки ликвидности. А далее по обычному сценарию: спад производства в ведущих отраслях (строительство, металлургия, автомобилестроение и др.), рост безработицы. Такой гигант, как Магнитогорский металлургический комбинат, сократил свое производство в феврале 2009 года на 1/4. С перебоями работают российские автомобильные предприятия. Приостановилось промышленное и гражданское строительство во многих регионах страны.

Испытывая массированное давление на отечественные золотовалютные резервы, Правительство России вынужденно было пойти на девальвацию рубля, чтобы хоть как-то затормозить утечку валюты за рубеж. Девальвация проводилась в плавном режиме. За 6 месяцев (сентябрь 2008 – февраль 2009) курс рубля по отношению к доллару изменился с 24 до 35 руб./долл. (ПРИЛОЖЕНИЕ №3) Это, безусловно, затормозило утечку валюты, привело к некоторой стабилизации курса. Но еще рано говорить о полной стабилизации.

Падение курса рубля привело к значительному удорожанию импортных товаров (прежде всего продовольственных), а заодно и аналогичных отечественных. За этим последовало удорожание и других товаров отечественного производства. Инфляция начала набирать обороты. Уровень жизни населения упал по сравнению с августом 2008 г., и весьма значительно. По некоторым оценкам на февраль 2009 г. официально зарегистрированных безработных было 2 млн. человек, ожидается рост безработицы до 6 млн. человек (Минздравсоцразвитие). Финансово-промышленный кризис в России, по нашему мнению, носит особо тяжелый характер, так как Россия не только экспортно-зависимая страна (доходы от экспорта сырья), но и импортно-зависимая страна (импорт продовольствия). За двадцать лет блуждания по рыночному бездорожью мы так и не смогли сократить эту зависимость.

Кризис 2014 – 2015 гг.

 

Вхождение России в кризис с конца 2014 года отмечается сокращением производства в промышленности вслед за динамикой цен на энергоресурсы и девальвацией. Вопрос о ценах на нефть стал центральным в мировой дискуссии. Доходы от экспорта нефти в евро и рублях (ПРИЛОЖЕНИЕ №4) носят более устойчивый характер.

При анализе текущей ситуации принципиально важно понимать, что курс рубля сдвинулся радикально, этот сдвиг закреплен негативными

Можно запросто представить себе, каково это - пить с ним пиво после работы, по­казывать ему, как используется новейшее цифровое устройство, делиться бизнес-планами новой рискованной затеи и обсуждать последние политические скандалы или стратегические идеи. Он смеялся бы над свежими анекдотами о священнике и раввине или о дочери фермера. Мы восхищались бы его умением быть одновре­менно серьезным и самоироничным. Нам стало бы понятней, как именно он пытался добиться равновесия в непростой ситуации - в погоне за репутацией, состоянием, земными достоинствами и духовными ценностями2. Некоторых людей, видящих отражение Франклина в современном мире, беспо­коят его мелочность и духовное самодовольство, которое, как им кажется, пропи­тало культуру материализма. Они считают, будто Франклин учит нас жить только практическими вопросами, преследуя материальные цели, игнорируя одухотво­ренное существование. Другие, созерцая тот же образ, восхищаются ценностями среднего класса и демократическими настроениями, которые теперь, кажется, рас­пространяются на все социальные типы, включая элиту, радикалов, реакционеров и других враждебно настроенных представителей буржуазии. Эти люди считают Франклина образцом для подражания в плане личных качеств и чувства граж­данского достоинства - категорий, которых зачастую недостает в современной Америке. Конечно же, восхищение и восторги, равно как и недоверие, останутся всегда. Од­нако уроки, которые Франклин преподал нам своей жизнью, намного сложнее тех, которые извлекают его поклонники и противники. Обе стороны слишком часто при­нимают на веру образ целеустремленного пилигрима, созданный им в автобиогра­фии. Они ошибочно принимают добродушное морализаторство за фундаменталь­ную веру, которая предопределяла все его действия. Его нравоучения построены на искреннем убеждении, что добродетельная жизнь, когда человек служит горячо любимой стране и надеется спастись благодаря сво­им добрым делам, - это правильно. На этой основе он связывал воедино личные и общественные добродетели и, опираясь на скромные доказательства, высказывал предположение, что воля Божия - как он ее понимал - в том, что наши земные добродетели напрямую связаны с небесными. Такое содержание он вложил в девиз основанной им библиотеки:,«Самые угодные Богу деяния - это добрые деяния ради людей». По сравнению с такими современниками, как Джонатан Эдвардс*, полагав­ший, будто все люди грешны и находятся во власти разгневанного Бога, а спасение возможно лишь благодаря молитве, высказывания Франклина могут показаться несколько самонадеянными. В некотором смысле это так, но зато они были искрен­ними. На исходе Средневековья в английских селениях возник новый социальный класс -люди, обладавшие материальным достатком, но не относившиеся к титулованной аристократии. Они гордились своими достижениями, но не предъявляли особых претензий, были напористы в борьбе за свои права и независимость среднего класса. Они получили название «франклины» (franklins) от средневекового английского по­нятия frankeleyn (буквально «свободный собственник»). Когда в обиход начали входить фамилии*, семьи из высшего класса чаще всего име­новались по названиям своих владений (например Ланкастер или Селисбери). Владель­цы поместий иногда использовали названия местных ландшафтов, к примеру Хилл или Медоус. Ремесленники, придумывая себе фамилии, зачастую делали отсылки к про­фессии (например некая семья Смит, Тейлор или Вивер"). Некоторым же больше все­го подходила фамилия Франклин. Самые ранние упоминания о предках Бенджамина Франклина, которые удалось обнаружить, относятся к его прапрадеду Томасу Френ-клину, или Франклину, родившемуся в 1540 году в деревне Эктон в Нортгемптоншире. Рассказы о его независимой натуре стали частью семейных преданий. «Наша простая семья рано вступила в процесс Реформации**, - писал Франклин. - Случалось, мы подвергались опасности из-за протестов против католицизма». Когда королева Мария организовала кровавую кампанию в поддержку римской католической церкви, Томас Франклин хранил запрещенную Библию на английском языке на обратной стороне складного стула. Этот стул переворачивали, размещали на коленях - и читали Библию вслух, однако, как только мимо проезжал судебный пристав, книгу тут же прятали2. Возникает впечатление, будто настойчивая и в то же время разумная самостоя­тельность Томаса Франклина в сочетании с умом и находчивостью передались Бен­джамину спустя четыре поколения. В семье рождались диссентеры"" и нонконформи­сты, горящие желанием бросить вызов правительству, однако при этом они не были готовы становиться изуверами. Это были умные ремесленники и изобретательные кузнецы с настоящей жаждой знаний. Заядлые читатели и писатели, они обладали глубокими убеждениями - но знали, что обращаться с ними следует осторожно. Будучи общительными по природе, Франклины часто становились доверенными Прибытие этого человека в Филадельфию - одна из самых знаменитых страниц авто­биографической литературы: перепачканный грязью семнадцатилетний беглец, дерз­кий и застенчивый одновременно, выбирается из лодки и, двинувшись по Маркет-стрит, покупает три пухлые булочки. Но обождите минутку! Здесь кроется нечто большее. Снимите несколько слоев времени, и вы обнаружите его уже шестидесяти­пятилетним. Он вглядывается в прошлое, сидя в английском загородном доме, и опи­сывает вот эту сцену, притворяясь, будто пишет письмо. А все для того, чтобы его сын - незаконнорожденный сын, вознесенный на должность королевского губерна­тора и претендующий на аристократизм, - помнил о своих настоящих корнях. Внимательный взгляд на рукопись откроет еще один слой. В предложение, где гово­рится о том первом путешествии по Маркет-стрит, на полях сделана вставка, повеству­ющая, как наш герой миновал дом своей будущей жены Деборы Рид. «Она стоялау две­ри, увидела меня и подумала, вполне справедливо, что я произвожу ужасно нелепое и смешное впечатление». И перед нами появляется, пусть всего в нескольких штрихах, образ многогранного человека, которого весь мир знает как Бенджамина Франклина. Сначала перед нами юноша, затем - пожилой господин, оценивающий себя с высо­ты прожитого, еще позже - главное лицо воспоминаний собственной жены. Краткое самоописание удачно завершено словами «вполне справедливо», написанными пожи­лым Франклином о себе: в них удивительным образом уживаются самоирония и гор­дость, которую он испытывал по поводу своих невероятных достижений1. Бенджамин Франклин - «отец-основатель», дружелюбный ко всем. Коллеги Джорджа Вашингтона вряд ли позволяли себе похлопать сурового генерала по пле­чу, да и мы вообразить такого не можем. Джефферсон и Адамс выглядят столь же устрашающе. Но Бен Франклин, этот самолюбивый городской делец, кажется, создан из плоти и крови, а не из мрамора; окликните его - и он повернется к вам с истори­ческой сцены, и глаза его за стеклами очков будут поблескивать. Не прибегая к высо­копарной риторике, он говорит с нами со страниц своих писем, шуточных заметок, автобиографии, и его открытость и умная ирония настолько современны, что могут завладеть умами и сегодня. Мы видим его отражение в зеркале нашего времени. За восемьдесят четыре года жизни он состоялся как крупный американский уче­ный, изобретатель, дипломат, писатель и бизнес-стратег. Вдобавок он был пусть не самым влиятельным, но зато весьма практичным политиком. И ученым: запу­стив воздушного змея, он доказал электрическую природу молнии, а также изобрел устройство, с помощью которого ее оказалось возможным приручить. Он придумал бифокальные очки и автономные печи*, карты Гольфстрима и теорию инфекцион­ной природы простуды. Он выпустил в жизнь различные общественные проекты, например библиотеку, в которой книги выдаются на дом, колледж, добровольческий пожарный корпус, страховую ассоциацию и фонды, занимающиеся выдачей грантов. Он создал такую модель внешней политики, в которой сливаются воедино идеализм Можно запросто представить себе, каково это - пить с ним пиво после работы, по­казывать ему, как используется новейшее цифровое устройство, делиться бизнес-планами новой рискованной затеи и обсуждать последние политические скандалы или стратегические идеи. Он смеялся бы над свежими анекдотами о священнике и раввине или о дочери фермера. Мы восхищались бы его умением быть одновре­менно серьезным и самоироничным. Нам стало бы понятней, как именно он пытался добиться равновесия в непростой ситуации - в погоне за репутацией, состоянием, земными достоинствами и духовными ценностями2. Некоторых людей, видящих отражение Франклина в современном мире, беспо­коят его мелочность и духовное самодовольство, которое, как им кажется, пропи­тало культуру материализма. Они считают, будто Франклин учит нас жить только практическими вопросами, преследуя материальные цели, игнорируя одухотво­ренное существование. Другие, созерцая тот же образ, восхищаются ценностями среднего класса и демократическими настроениями, которые теперь, кажется, рас­пространяются на все социальные типы, включая элиту, радикалов, реакционеров и других враждебно настроенных представителей буржуазии. Эти люди считают Франклина образцом для подражания в плане личных качеств и чувства граж­данского достоинства - категорий, которых зачастую недостает в современной Америке. Конечно же, восхищение и восторги, равно как и недоверие, останутся всегда. Од­нако уроки, которые Франклин преподал нам своей жизнью, намного сложнее тех, которые извлекают его поклонники и противники. Обе стороны слишком часто при­нимают на веру образ целеустремленного пилигрима, созданный им в автобиогра­фии. Они ошибочно принимают добродушное морализаторство за фундаменталь­ную веру, которая предопределяла все его действия. Его нравоучения построены на искреннем убеждении, что добродетельная жизнь, когда человек служит горячо любимой стране и надеется спастись благодаря сво­им добрым делам, - это правильно. На этой основе он связывал воедино личные и общественные добродетели и, опираясь на скромные доказательства, высказывал предположение, что воля Божия - как он ее понимал - в том, что наши земные добродетели напрямую связаны с небесными. Такое содержание он вложил в девиз основанной им библиотеки:,«Самые угодные Богу деяния - это добрые деяния ради людей». По сравнению с такими современниками, как Джонатан Эдвардс*, полагав­ший, будто все люди грешны и находятся во власти разгневанного Бога, а спасение возможно лишь благодаря молитве, высказывания Франклина могут показаться несколько самонадеянными. В некотором смысле это так, но зато они были искрен­ними. На исходе Средневековья в английских селениях возник новый социальный класс -люди, обладавшие материальным достатком, но не относившиеся к титулованной аристократии. Они гордились своими достижениями, но не предъявляли особых претензий, были напористы в борьбе за свои права и независимость среднего класса. Они получили название «франклины» (franklins) от средневекового английского по­нятия frankeleyn (буквально «свободный собственник»). Когда в обиход начали входить фамилии*, семьи из высшего класса чаще всего име­новались по названиям своих владений (например Ланкастер или Селисбери). Владель­цы поместий иногда использовали названия местных ландшафтов, к примеру Хилл или Медоус. Ремесленники, придумывая себе фамилии, зачастую делали отсылки к про­фессии (например некая семья Смит, Тейлор или Вивер"). Некоторым же больше все­го подходила фамилия Франклин. Самые ранние упоминания о предках Бенджамина Франклина, которые удалось обнаружить, относятся к его прапрадеду Томасу Френ-клину, или Франклину, родившемуся в 1540 году в деревне Эктон в Нортгемптоншире. Рассказы о его независимой натуре стали частью семейных преданий. «Наша простая семья рано вступила в процесс Реформации**, - писал Франклин. - Случалось, мы подвергались опасности из-за протестов против католицизма». Когда королева Мария организовала кровавую кампанию в поддержку римской католической церкви, Томас Франклин хранил запрещенную Библию на английском языке на обратной стороне складного стула. Этот стул переворачивали, размещали на коленях - и читали Библию вслух, однако, как только мимо проезжал судебный пристав, книгу тут же прятали2. Возникает впечатление, будто настойчивая и в то же время разумная самостоя­тельность Томаса Франклина в сочетании с умом и находчивостью передались Бен­джамину спустя четыре поколения. В семье рождались диссентеры"" и нонконформи­сты, горящие желанием бросить вызов правительству, однако при этом они не были готовы становиться изуверами. Это были умные ремесленники и изобретательные кузнецы с настоящей жаждой знаний. Заядлые читатели и писатели, они обладали глубокими убеждениями - но знали, что обращаться с ними следует осторожно. Будучи общительными по природе, Франклины часто становились доверенными Прибытие этого человека в Филадельфию - одна из самых знаменитых страниц авто­биографической литературы: перепачканный грязью семнадцатилетний беглец, дерз­кий и застенчивый одновременно, выбирается из лодки и, двинувшись по Маркет-стрит, покупает три пухлые булочки. Но обождите минутку! Здесь кроется нечто большее. Снимите несколько слоев времени, и вы обнаружите его уже шестидесяти­пятилетним. Он вглядывается в прошлое, сидя в английском загородном доме, и опи­сывает вот эту сцену, притворяясь, будто пишет письмо. А все для того, чтобы его сын - незаконнорожденный сын, вознесенный на должность королевского губерна­тора и претендующий на аристократизм, - помнил о своих настоящих корнях. Внимательный взгляд на рукопись откроет еще один слой. В предложение, где гово­рится о том первом путешествии по Маркет-стрит, на полях сделана вставка, повеству­ющая, как наш герой миновал дом своей будущей жены Деборы Рид. «Она стоялау две­ри, увидела меня и подумала, вполне справедливо, что я произвожу ужасно нелепое и смешное впечатление». И перед нами появляется, пусть всего в нескольких штрихах, образ многогранного человека, которого весь мир знает как Бенджамина Франклина. Сначала перед нами юноша, затем - пожилой господин, оценивающий себя с высо­ты прожитого, еще позже - главное лицо воспоминаний собственной жены. Краткое самоописание удачно завершено словами «вполне справедливо», написанными пожи­лым Франклином о себе: в них удивительным образом уживаются самоирония и гор­дость, которую он испытывал по поводу своих невероятных достижений1. Бенджамин Франклин - «отец-основатель», дружелюбный ко всем. Коллеги Джорджа Вашингтона вряд ли позволяли себе похлопать сурового генерала по пле­чу, да и мы вообразить такого не можем. Джефферсон и Адамс выглядят столь же устрашающе. Но Бен Франклин, этот самолюбивый городской делец, кажется, создан из плоти и крови, а не из мрамора; окликните его - и он повернется к вам с истори­ческой сцены, и глаза его за стеклами очков будут поблескивать. Не прибегая к высо­копарной риторике, он говорит с нами со страниц своих писем, шуточных заметок, автобиографии, и его открытость и умная ирония настолько современны, что могут завладеть умами и сегодня. Мы видим его отражение в зеркале нашего времени. За восемьдесят четыре года жизни он состоялся как крупный американский уче­ный, изобретатель, дипломат, писатель и бизнес-стратег. Вдобавок он был пусть не самым влиятельным, но зато весьма практичным политиком. И ученым: запу­стив воздушного змея, он доказал электрическую природу молнии, а также изобрел устройство, с помощью которого ее оказалось возможным приручить. Он придумал бифокальные очки и автономные печи*, карты Гольфстрима и теорию инфекцион­ной природы простуды. Он выпустил в жизнь различные общественные проекты, например библиотеку, в которой книги выдаются на дом, колледж, добровольческий пожарный корпус, страховую ассоциацию и фонды, занимающиеся выдачей грантов. Он создал такую модель внешней политики, в которой сливаются воедино идеализм Можно запросто представить себе, каково это - пить с ним пиво после работы, по­казывать ему, как используется новейшее цифровое устройство, делиться бизнес-планами новой рискованной затеи и обсуждать последние политические скандалы или стратегические идеи. Он смеялся бы над свежими анекдотами о священнике и раввине или о дочери фермера. Мы восхищались бы его умением быть одновре­менно серьезным и самоироничным. Нам стало бы понятней, как именно он пытался добиться равновесия в непростой ситуации - в погоне за репутацией, состоянием, земными достоинствами и духовными ценностями2. Некоторых людей, видящих отражение Франклина в современном мире, беспо­коят его мелочность и духовное самодовольство, которое, как им кажется, пропи­тало культуру материализма. Они считают, будто Франклин учит нас жить только практическими вопросами, преследуя материальные цели, игнорируя одухотво­ренное существование. Другие, созерцая тот же образ, восхищаются ценностями среднего класса и демократическими настроениями, которые теперь, кажется, рас­пространяются на все социальные типы, включая элиту, радикалов, реакционеров и других враждебно настроенных представителей буржуазии. Эти люди считают Франклина образцом для подражания в плане личных качеств и чувства граж­данского достоинства - категорий, которых зачастую недостает в современной Америке. Конечно же, восхищение и восторги, равно как и недоверие, останутся всегда. Од­нако уроки, которые Франклин преподал нам своей жизнью, намного сложнее тех, которые извлекают его поклонники и противники. Обе стороны слишком часто при­нимают на веру образ целеустремленного пилигрима, созданный им в автобиогра­фии. Они ошибочно принимают добродушное морализаторство за фундаменталь­ную веру, которая предопределяла все его действия. Его нравоучения построены на искреннем убеждении, что добродетельная жизнь, когда человек служит горячо любимой стране и надеется спастись благодаря сво­им добрым делам, - это правильно. На этой основе он связывал воедино личные и общественные добродетели и, опираясь на скромные доказательства, высказывал предположение, что воля Божия - как он ее понимал - в том, что наши земные добродетели напрямую связаны с небесными. Такое содержание он вложил в девиз основанной им библиотеки:,«Самые угодные Богу деяния - это добрые деяния ради людей». По сравнению с такими современниками, как Джонатан Эдвардс*, полагав­ший, будто все люди грешны и находятся во власти разгневанного Бога, а спасение возможно лишь благодаря молитве, высказывания Франклина могут показаться несколько самонадеянными. В некотором смысле это так, но зато они были искрен­ними. На исходе Средневековья в английских селениях возник новый социальный класс -люди, обладавшие материальным достатком, но не относившиеся к титулованной аристократии. Они гордились своими достижениями, но не предъявляли особых претензий, были напористы в борьбе за свои права и независимость среднего класса. Они получили название «франклины» (franklins) от средневекового английского по­нятия frankeleyn (буквально «свободный собственник»). Когда в обиход начали входить фамилии*, семьи из высшего класса чаще всего име­новались по названиям своих владений (например Ланкастер или Селисбери). Владель­цы поместий иногда использовали названия местных ландшафтов, к примеру Хилл или Медоус. Ремесленники, придумывая себе фамилии, зачастую делали отсылки к про­фессии (например некая семья Смит, Тейлор или Вивер"). Некоторым же больше все­го подходила фамилия Франклин. Самые ранние упоминания о предках Бенджамина Франклина, которые удалось обнаружить, относятся к его прапрадеду Томасу Френ-клину, или Франклину, родившемуся в 1540 году в деревне Эктон в Нортгемптоншире. Рассказы о его независимой натуре стали частью семейных преданий. «Наша простая семья рано вступила в процесс Реформации**, - писал Франклин. - Случалось, мы подвергались опасности из-за протестов против католицизма». Когда королева Мария организовала кровавую кампанию в поддержку римской католической церкви, Томас Франклин хранил запрещенную Библию на английском языке на обратной стороне складного стула. Этот стул переворачивали, размещали на коленях - и читали Библию вслух, однако, как только мимо проезжал судебный пристав, книгу тут же прятали2. Возникает впечатление, будто настойчивая и в то же время разумная самостоя­тельность Томаса Франклина в сочетании с умом и находчивостью передались Бен­джамину спустя четыре поколения. В семье рождались диссентеры"" и нонконформи­сты, горящие желанием бросить вызов правительству, однако при этом они не были готовы становиться изуверами. Это были умные ремесленники и изобретательные кузнецы с настоящей жаждой знаний. Заядлые читатели и писатели, они обладали глубокими убеждениями - но знали, что обращаться с ними следует осторожно. Будучи общительными по природе, Франклины часто становились доверенными Прибытие этого человека в Филадельфию - одна из самых знаменитых страниц авто­биографической литературы: перепачканный грязью семнадцатилетний беглец, дерз­кий и застенчивый одновременно, выбирается из лодки и, двинувшись по Маркет-стрит, покупает три пухлые булочки. Но обождите минутку! Здесь кроется нечто большее. Снимите несколько слоев времени, и вы обнаружите его уже шестидесяти­пятилетним. Он вглядывается в прошлое, сидя в английском загородном доме, и опи­сывает вот эту сцену, притворяясь, будто пишет письмо. А все для того, чтобы его сын - незаконнорожденный сын, вознесенный на должность королевского губерна­тора и претендующий на аристократизм, - помнил о своих настоящих корнях. Внимательный взгляд на рукопись откроет еще один слой. В предложение, где гово­рится о том первом путешествии по Маркет-стрит, на полях сделана вставка, повеству­ющая, как наш герой миновал дом своей будущей жены Деборы Рид. «Она стоялау две­ри, увидела меня и подумала, вполне справедливо, что я произвожу ужасно нелепое и смешное впечатление». И перед нами появляется, пусть всего в нескольких штрихах, образ многогранного человека, которого весь мир знает как Бенджамина Франклина. Сначала перед нами юноша, затем - пожилой господин, оценивающий себя с высо­ты прожитого, еще позже - главное лицо воспоминаний собственной жены. Краткое самоописание удачно завершено словами «вполне справедливо», написанными пожи­лым Франклином о себе: в них удивительным образом уживаются самоирония и гор­дость, которую он испытывал по поводу своих невероятных достижений1. Бенджамин Франклин - «отец-основатель», дружелюбный ко всем. Коллеги Джорджа Вашингтона вряд ли позволяли себе похлопать сурового генерала по пле­чу, да и мы вообразить такого не можем. Джефферсон и Адамс выглядят столь же устрашающе. Но Бен Франклин, этот самолюбивый городской делец, кажется, создан из плоти и крови, а не из мрамора; окликните его - и он повернется к вам с истори­ческой сцены, и глаза его за стеклами очков будут поблескивать. Не прибегая к высо­копарной риторике, он говорит с нами со страниц своих писем, шуточных заметок, автобиографии, и его открытость и умная ирония настолько современны, что могут завладеть умами и сегодня. Мы видим его отражение в зеркале нашего времени. За восемьдесят четыре года жизни он состоялся как крупный американский уче­ный, изобретатель, дипломат, писатель и бизнес-стратег. Вдобавок он был пусть не самым влиятельным, но зато весьма практичным политиком. И ученым: запу­стив воздушного змея, он доказал электрическую природу молнии, а также изобрел устройство, с помощью которого ее оказалось возможным приручить. Он придумал бифокальные очки и автономные печи*, карты Гольфстрима и теорию инфекцион­ной природы простуды. Он выпустил в жизнь различные общественные проекты, например библиотеку, в которой книги выдаются на дом, колледж, добровольческий пожарный корпус, страховую ассоциацию и фонды, занимающиеся выдачей грантов. Он создал такую модель внешней политики, в которой сливаются воедино идеализм Можно запросто представить себе, каково это - пить с ним пиво после работы, по­казывать ему, как используется новейшее цифровое устройство, делиться бизнес-планами новой рискованной затеи и обсуждать последние политические скандалы или стратегические идеи. Он смеялся бы над свежими анекдотами о священнике и раввине или о дочери фермера. Мы восхищались бы его умением быть одновре­менно серьезным и самоироничным. Нам стало бы понятней, как именно он пытался добиться равновесия в непростой ситуации - в погоне за репутацией, состоянием, земными достоинствами и духовными ценностями2. Некоторых людей, видящих отражение Франклина в современном мире, беспо­коят его мелочность и духовное самодовольство, которое, как им кажется, пропи­тало культуру материализма. Они считают, будто Франклин учит нас жить только практическими вопросами, преследуя материальные цели, игнорируя одухотво­ренное существование. Другие, созерцая тот же образ, восхищаются ценностями среднего класса и демократическими настроениями, которые теперь, кажется, рас­пространяются на все социальные типы, включая элиту, радикалов, реакционеров и других враждебно настроенных представителей буржуазии. Эти люди считают Франклина образцом для подражания в плане личных качеств и чувства граж­данского достоинства - категорий, которых зачастую недостает в современной Америке. Конечно же, восхищение и восторги, равно как и недоверие, останутся всегда. Од­нако уроки, которые Франклин преподал нам своей жизнью, намного сложнее тех, которые извлекают его поклонники и противники. Обе стороны слишком часто при­нимают на веру образ целеустремленного пилигрима, созданный им в автобиогра­фии. Они ошибочно принимают добродушное морализаторство за фундаменталь­ную веру, которая предопределяла все его действия. Его нравоучения построены на искреннем убеждении, что добродетельная жизнь, когда человек служит горячо любимой стране и надеется спастись благодаря сво­им добрым делам, - это правильно. На этой основе он связывал воедино личные и общественные добродетели и, опираясь на скромные доказательства, высказывал предположение, что воля Божия - как он ее понимал - в том, что наши земные добродетели напрямую связаны с небесными. Такое содержание он вложил в девиз основанной им библиотеки:,«Самые угодные Богу деяния - это добрые деяния ради людей». По сравнению с такими современниками, как Джонатан Эдвардс*, полагав­ший, будто все люди грешны и находятся во власти разгневанного Бога, а спасение возможно лишь благодаря молитве, высказывания Франклина могут показаться несколько самонадеянными. В некотором смысле это так, но зато они были искрен­ними. На исходе Средневековья в английских селениях возник новый социальный класс -люди, обладавшие материальным достатком, но не относившиеся к титулованной аристократии. Они гордились своими достижениями, но не предъявляли особых претензий, были напористы в борьбе за свои права и независимость среднего класса. Они получили название «франклины» (franklins) от средневекового английского по­нятия frankeleyn (буквально «свободный собственник»). Когда в обиход начали входить фамилии*, семьи из высшего класса чаще всего име­новались по названиям своих владений (например Ланкастер или Селисбери). Владель­цы поместий иногда использовали названия местных ландшафтов, к примеру Хилл или Медоус. Ремесленники, придумывая себе фамилии, зачастую делали отсылки к про­фессии (например некая семья Смит, Тейлор или Вивер"). Некоторым же больше все­го подходила фамилия Франклин. Самые ранние упоминания о предках Бенджамина Франклина, которые удалось обнаружить, относятся к его прапрадеду Томасу Френ-клину, или Франклину, родившемуся в 1540 году в деревне Эктон в Нортгемптоншире. Рассказы о его независимой натуре стали частью семейных преданий. «Наша простая семья рано вступила в процесс Реформации**, - писал Франклин. - Случалось, мы подвергались опасности из-за протестов против католицизма». Когда королева Мария организовала кровавую кампанию в поддержку римской католической церкви, Томас Франклин хранил запрещенную Библию на английском языке на обратной стороне складного стула. Этот стул переворачивали, размещали на коленях - и читали Библию вслух, однако, как только мимо проезжал судебный пристав, книгу тут же прятали2. Возникает впечатление, будто настойчивая и в то же время разумная самостоя­тельность Томаса Франклина в сочетании с умом и находчивостью передались Бен­джамину спустя четыре поколения. В семье рождались диссентеры"" и нонконформи­сты, горящие желанием бросить вызов правительству, однако при этом они не были готовы становиться изуверами. Это были умные ремесленники и изобретательные кузнецы с настоящей жаждой знаний. Заядлые читатели и писатели, они обладали глубокими убеждениями - но знали, что обращаться с ними следует осторожно. Будучи общительными по природе, Франклины часто становились доверенными Прибытие этого человека в Филадельфию - одна из самых знаменитых страниц авто­биографической литературы: перепачканный грязью семнадцатилетний беглец, дерз­кий и застенчивый одновременно, выбирается из лодки и, двинувшись по Маркет-стрит, покупает три пухлые булочки. Но обождите минутку! Здесь кроется нечто большее. Снимите несколько слоев времени, и вы обнаружите его уже шестидесяти­пятилетним. Он вглядывается в прошлое, сидя в английском загородном доме, и опи­сывает вот эту сцену, притворяясь, будто пишет письмо. А все для того, чтобы его сын - незаконнорожденный сын, вознесенный на должность королевского губерна­тора и претендующий на аристократизм, - помнил о своих настоящих корнях. Внимательный взгляд на рукопись откроет еще один слой. В предложение, где гово­рится о том первом путешествии по Маркет-стрит, на полях сделана вставка, повеству­ющая, как наш герой миновал дом своей будущей жены Деборы Рид. «Она стоялау две­ри, увидела меня и подумала, вполне справедливо, что я произвожу ужасно нелепое и смешное впечатление». И перед нами появляется, пусть всего в нескольких штрихах, образ многогранного человека, которого весь мир знает как Бенджамина Франклина. Сначала перед нами юноша, затем - пожилой господин, оценивающий себя с высо­ты прожитого, еще позже - главное лицо воспоминаний собственной жены. Краткое самоописание удачно завершено словами «вполне справедливо», написанными пожи­лым Франклином о себе: в них удивительным образом уживаются самоирония и гор­дость, которую он испытывал по поводу своих невероятных достижений1. Бенджамин Франклин - «отец-основатель», дружелюбный ко всем. Коллеги Джорджа Вашингтона вряд ли позволяли себе похлопать сурового генерала по пле­чу, да и мы вообразить такого не можем. Джефферсон и Адамс выглядят столь же устрашающе. Но Бен Франклин, этот самолюбивый городской делец, кажется, создан из плоти и крови, а не из мрамора; окликните его - и он повернется к вам с истори­ческой сцены, и глаза его за стеклами очков будут поблескивать. Не прибегая к высо­копарной риторике, он говорит с нами со страниц своих писем, шуточных заметок, автобиографии, и его открытость и умная ирония настолько современны, что могут завладеть умами и сегодня. Мы видим его отражение в зеркале нашего времени. За восемьдесят четыре года жизни он состоялся как крупный американский уче­ный, изобретатель, дипломат, писатель и бизнес-стратег. Вдобавок он был пусть не самым влиятельным, но зато весьма практичным политиком. И ученым: запу­стив воздушного змея, он доказал электрическую природу молнии, а также изобрел устройство, с помощью которого ее оказалось возможным приручить. Он придумал бифокальные очки и автономные печи*, карты Гольфстрима и теорию инфекцион­ной природы простуды. Он выпустил в жизнь различные общественные проекты, например библиотеку, в которой книги выдаются на дом, колледж, добровольческий пожарный корпус, страховую ассоциацию и фонды, занимающиеся выдачей грантов. Он создал такую модель внешней политики, в которой сливаются воедино идеализм Можно запросто представить себе, каково это - пить с ним пиво после работы, по­казывать ему, как используется новейшее цифровое устройство, делиться бизнес-планами новой рискованной затеи и обсуждать последние политические скандалы или стратегические идеи. Он смеялся бы над свежими анекдотами о священнике и раввине или о дочери фермера. Мы восхищались бы его умением быть одновре­менно серьезным и самоироничным. Нам стало бы понятней, как именно он пытался добиться равновесия в непростой ситуации - в погоне за репутацией, состоянием, земными достоинствами и духовными ценностями2. Некоторых людей, видящих отражение Франклина в современном мире, беспо­коят его мелочность и духовное самодовольство, которое, как им кажется, пропи­тало культуру материализма. Они считают, будто Франклин учит нас жить только практическими вопросами, преследуя материальные цели, игнорируя одухотво­ренное существование. Другие, созерцая тот же образ, восхищаются ценностями среднего класса и демократическими настроениями, которые теперь, кажется, рас­пространяются на все социальные типы, включая элиту, радикалов, реакционеров и других враждебно настроенных представителей буржуазии. Эти люди считают Франклина образцом для подражания в плане личных качеств и чувства граж­данского достоинства - категорий, которых зачастую недостает в современной Америке. Конечно же, восхищение и восторги, равно как и недоверие, останутся всегда. Од­нако уроки, которые Франклин преподал нам своей жизнью, намного сложнее тех, которые извлекают его поклонники и противники. Обе стороны слишком часто при­нимают на веру образ целеустремленного пилигрима, созданный им в автобиогра­фии. Они ошибочно принимают добродушное морализаторство за фундаменталь­ную веру, которая предопределяла все его действия. Его нравоучения построены на искреннем убеждении, что добродетельная жизнь, когда человек служит горячо любимой стране и надеется спастись благодаря сво­им добрым делам, - это правильно. На этой основе он связывал воедино личные и общественные добродетели и, опираясь на скромные доказательства, высказывал предположение, что воля Божия - как он ее понимал - в том, что наши земные добродетели напрямую связаны с небесными. Такое содержание он вложил в девиз основанной им библиотеки:,«Самые угодные Богу деяния - это добрые деяния ради людей». По сравнению с такими современниками, как Джонатан Эдвардс*, полагав­ший, будто все люди грешны и находятся во власти разгневанного Бога, а спасение возможно лишь благодаря молитве, высказывания Франклина могут показаться несколько самонадеянными. В некотором смысле это так, но зато они были искрен­ними. На исходе Средневековья в английских селениях возник новый социальный класс -люди, обладавшие материальным достатком, но не относившиеся к титулованной аристократии. Они гордились своими достижениями, но не предъявляли особых претензий, были напористы в борьбе за свои права и независимость среднего класса. Они получили название «франклины» (franklins) от средневекового английского по­нятия frankeleyn (буквально «свободный собственник»). Когда в обиход начали входить фамилии*, семьи из высшего класса чаще всего име­новались по названиям своих владений (например Ланкастер или Селисбери). Владель­цы поместий иногда использовали названия местных ландшафтов, к примеру Хилл или Медоус. Ремесленники, придумывая себе фамилии, зачастую делали отсылки к про­фессии (например некая семья Смит, Тейлор или Вивер"). Некоторым же больше все­го подходила фамилия Франклин. Самые ранние упоминания о предках Бенджамина Франклина, которые удалось обнаружить, относятся к его прапрадеду Томасу Френ-клину, или Франклину, родившемуся в 1540 году в деревне Эктон в Нортгемптоншире. Рассказы о его независимой натуре стали частью семейных преданий. «Наша простая семья рано вступила в процесс Реформации**, - писал Франклин. - Случалось, мы подвергались опасности из-за протестов против католицизма». Когда королева Мария организовала кровавую кампанию в поддержку римской католической церкви, Томас Франклин хранил запрещенную Библию на английском языке на обратной стороне складного стула. Этот стул переворачивали, размещали на коленях - и читали Библию вслух, однако, как только мимо проезжал судебный пристав, книгу тут же прятали2. Возникает впечатление, будто настойчивая и в то же время разумная самостоя­тельность Томаса Франклина в сочетании с умом и находчивостью передались Бен­джамину спустя четыре поколения. В семье рождались диссентеры"" и нонконформи­сты, горящие желанием бросить вызов правительству, однако при этом они не были готовы становиться изуверами. Это были умные ремесленники и изобретательные кузнецы с настоящей жаждой знаний. Заядлые читатели и писатели, они обладали глубокими убеждениями - но знали, что обращаться с ними следует осторожно. Будучи общительными по природе, Франклины часто становились доверенными Прибытие этого человека в Филадельфию - одна из самых знаменитых страниц авто­биографической литературы: перепачканный грязью семнадцатилетний беглец, дерз­кий и застенчивый одновременно, выбирается из лодки и, двинувшись по Маркет-стрит, покупает три пухлые булочки. Но обождите минутку! Здесь кроется нечто большее. Снимите несколько слоев времени, и вы обнаружите его уже шестидесяти­пятилетним. Он вглядывается в прошлое, сидя в английском загородном доме, и опи­сывает вот эту сцену, притворяясь, будто пишет письмо. А все для того, чтобы его сын - незаконнорожденный сын, вознесенный на должность королевского губерна­тора и претендующий на аристократизм, - помнил о своих настоящих корнях. Внимательный взгляд на рукопись откроет еще один слой. В предложение, где гово­рится о том первом путешествии по Маркет-стрит, на полях сделана вставка, повеству­ющая, как наш герой миновал дом своей будущей жены Деборы Рид. «Она стоялау две­ри, увидела меня и подумала, вполне справедливо, что я произвожу ужасно нелепое и смешное впечатление». И перед нами появляется, пусть всего в нескольких штрихах, образ многогранного человека, которого весь мир знает как Бенджамина Франклина. Сначала перед нами юноша, затем - пожилой господин, оценивающий себя с высо­ты прожитого, еще позже - главное лицо воспоминаний собственной жены. Краткое самоописание удачно завершено словами «вполне справедливо», написанными пожи­лым Франклином о себе: в них удивительным образом уживаются самоирония и гор­дость, которую он испытывал по поводу своих невероятных достижений1. Бенджамин Франклин - «отец-основатель», дружелюбный ко всем. Коллеги Джорджа Вашингтона вряд ли позволяли себе похлопать сурового генерала по пле­чу, да и мы вообразить такого не можем. Джефферсон и Адамс выглядят столь же устрашающе. Но Бен Франклин, этот самолюбивый городской делец, кажется, создан из плоти и крови, а не из мрамора; окликните его - и он повернется к вам с истори­ческой сцены, и глаза его за стеклами очков будут поблескивать. Не прибегая к высо­копарной риторике, он говорит с нами со страниц своих писем, шуточных заметок, автобиографии, и его открытость и умная ирония настолько современны, что могут завладеть умами и сегодня. Мы видим его отражение в зеркале нашего времени. За восемьдесят четыре года жизни он состоялся как крупный американский уче­ный, изобретатель, дипломат, писатель и бизнес-стратег. Вдобавок он был пусть не самым влиятельным, но зато весьма практичным политиком. И ученым: запу­стив воздушного змея, он доказал электрическую природу молнии, а также изобрел устройство, с помощью которого ее оказалось возможным приручить. Он придумал бифокальные очки и автономные печи*, карты Гольфстрима и теорию инфекцион­ной природы простуды. Он выпустил в жизнь различные общественные проекты, например библиотеку, в которой книги выдаются на дом, колледж, добровольческий пожарный корпус, страховую ассоциацию и фонды, занимающиеся выдачей грантов. Он создал такую модель внешней политики, в которой сливаются воедино идеализм Можно запросто представить себе, каково это - пить с ним пиво после работы, по­казывать ему, как используется новейшее цифровое устройство, делиться бизнес-планами новой рискованной затеи и обсуждать последние политические скандалы или стратегические идеи. Он смеялся бы над свежими анекдотами о священнике и раввине или о дочери фермера. Мы восхищались бы его умением быть одновре­менно серьезным и самоироничным. Нам стало бы понятней, как именно он пытался добиться равновесия в непростой ситуации - в погоне за репутацией, состоянием, земными достоинствами и духовными ценностями2. Некоторых людей, видящих отражение Франклина в современном мире, беспо­коят его мелочность и духовное самодовольство, которое, как им кажется, пропи­тало культуру материализма. Они считают, будто Франклин учит нас жить только практическими вопросами, преследуя материальные цели, игнорируя одухотво­ренное существование. Другие, созерцая тот же образ, восхищаются ценностями среднего класса и демократическими настроениями, которые теперь, кажется, рас­пространяются на все социальные типы, включая элиту, радикалов, реакционеров и других враждебно настроенных представителей буржуазии. Эти люди считают Франклина образцом для подражания в плане личных качеств и чувства граж­данского достоинства - категорий, которых зачастую недостает в современной Америке. Конечно же, восхищение и восторги, равно как и недоверие, останутся всегда. Од­нако уроки, которые Франклин преподал нам своей жизнью, намного сложнее тех, которые извлекают его поклонники и противники. Обе стороны слишком часто при­нимают на веру образ целеустремленного пилигрима, созданный им в автобиогра­фии. Они ошибочно принимают добродушное морализаторство за фундаменталь­ную веру, которая предопределяла все его действия. Его нравоучения построены на искреннем убеждении, что добродетельная жизнь, когда человек служит горячо любимой стране и надеется спастись благодаря сво­им добрым делам, - это правильно. На этой основе он связывал воедино личные и общественные добродетели и, опираясь на скромные доказательства, высказывал предположение, что воля Божия - как он ее понимал - в том, что наши земные добродетели напрямую связаны с небесными. Такое содержание он вложил в девиз основанной им библиотеки:,«Самые угодные Богу деяния - это добрые деяния ради людей». По сравнению с такими современниками, как Джонатан Эдвардс*, полагав­ший, будто все люди грешны и находятся во власти разгневанного Бога, а спасение возможно лишь благодаря молитве, высказывания Франклина могут показаться несколько самонадеянными. В некотором смысле это так, но зато они были искрен­ними. На исходе Средневековья в английских селениях возник новый социальный класс -люди, обладавшие материальным достатком, но не относившиеся к титулованной аристократии. Они гордились своими достижениями, но не предъявляли особых претензий, были напористы в борьбе за свои права и независимость среднего класса. Они получили название «франклины» (franklins) от средневекового английского по­нятия frankeleyn (буквально «свободный собственник»). Когда в обиход начали входить фамилии*, семьи из высшего класса чаще всего име­новались по названиям своих владений (например Ланкастер или Селисбери). Владель­цы поместий иногда использовали названия местных ландшафтов, к примеру Хилл или Медоус. Ремесленники, придумывая себе фамилии, зачастую делали отсылки к про­фессии (например некая семья Смит, Тейлор или Вивер"). Некоторым же больше все­го подходила фамилия Франклин. Самые ранние упоминания о предках Бенджамина Франклина, которые удалось обнаружить, относятся к его прапрадеду Томасу Френ-клину, или Франклину, родившемуся в 1540 году в деревне Эктон в Нортгемптоншире. Рассказы о его независимой натуре стали частью семейных преданий. «Наша простая семья рано вступила в процесс Реформации**, - писал Франклин. - Случалось, мы подвергались опасности из-за протестов против католицизма». Когда королева Мария организовала кровавую кампанию в поддержку римской католической церкви, Томас Франклин хранил запрещенную Библию на английском языке на обратной стороне складного стула. Этот стул переворачивали, размещали на коленях - и читали Библию вслух, однако, как только мимо проезжал судебный пристав, книгу тут же прятали2. Возникает впечатление, будто настойчивая и в то же время разумная самостоя­тельность Томаса Франклина в сочетании с умом и находчивостью передались Бен­джамину спустя четыре поколения. В семье рождались диссентеры"" и нонконформи­сты, горящие желанием бросить вызов правительству, однако при этом они не были готовы становиться изуверами. Это были умные ремесленники и изобретательные кузнецы с настоящей жаждой знаний. Заядлые читатели и писатели, они обладали глубокими убеждениями - но знали, что обращаться с ними следует осторожно. Будучи общительными по природе, Франклины часто становились доверенными Прибытие этого человека в Филадельфию - одна из самых знаменитых страниц авто­биографической литературы: перепачканный грязью семнадцатилетний беглец, дерз­кий и застенчивый одновременно, выбирается из лодки и, двинувшись по Маркет-стрит, покупает три пухлые булочки. Но обождите минутку! Здесь кроется нечто большее. Снимите несколько слоев времени, и вы обнаружите его уже шестидесяти­пятилетним. Он вглядывается в прошлое, сидя в английском загородном доме, и опи­сывает вот эту сцену, притворяясь, будто пишет письмо. А все для того, чтобы его сын - незаконнорожденный сын, вознесенный на должность королевского губерна­тора и претендующий на аристократизм, - помнил о своих настоящих корнях. Внимательный взгляд на рукопись откроет еще один слой. В предложение, где гово­рится о том первом путешествии по Маркет-стрит, на полях сделана вставка, повеству­ющая, как наш герой миновал дом своей будущей жены Деборы Рид. «Она стоялау две­ри, увидела меня и подумала, вполне справедливо, что я произвожу ужасно нелепое и смешное впечатление». И перед нами появляется, пусть всего в нескольких штрихах, образ многогранного человека, которого весь мир знает как Бенджамина Франклина. Сначала перед нами юноша, затем - пожилой господин, оценивающий себя с высо­ты прожитого, еще позже - главное лицо воспоминаний собственной жены. Краткое самоописание удачно завершено словами «вполне справедливо», написанными пожи­лым Франклином о себе: в них удивительным образом уживаются самоирония и гор­дость, которую он испытывал по поводу своих невероятных достижений1. Бенджамин Франклин - «отец-основатель», дружелюбный ко всем. Коллеги Джорджа Вашингтона вряд ли позволяли себе похлопать сурового генерала по пле­чу, да и мы вообразить такого не можем. Джефферсон и Адамс выглядят столь же устрашающе. Но Бен Франклин, этот самолюбивый городской делец, кажется, создан из плоти и крови, а не из мрамора; окликните его - и он повернется к вам с истори­ческой сцены, и глаза его за стеклами очков будут поблескивать. Не прибегая к высо­копарной риторике, он говорит с нами со страниц своих писем, шуточных заметок, автобиографии, и его открытость и умная ирония настолько современны, что могут завладеть умами и сегодня. Мы видим его отражение в зеркале нашего времени. За восемьдесят четыре года жизни он состоялся как крупный американский уче­ный, изобретатель, дипломат, писатель и бизнес-стратег. Вдобавок он был пусть не самым влиятельным, но зато весьма практичным политиком. И ученым: запу­стив воздушного змея, он доказал электрическую природу молнии, а также изобрел устройство, с помощью которого ее оказалось возможным приручить. Он придумал бифокальные очки и автономные печи*, карты Гольфстрима и теорию инфекцион­ной природы простуды. Он выпустил в жизнь различные общественные проекты, например библиотеку, в которой книги выдаются на дом, колледж, добровольческий пожарный корпус, страховую ассоциацию и фонды, занимающиеся выдачей грантов. Он создал такую модель внешней политики, в которой сливаются воедино идеализм    
ожиданиями по развитию российской экономики, санкциями, плохими (политическими) рейтингами. Но вот масштаб возможного дальнейшего укрепления рубля (в пределах до 45-50 руб./долл.) интенсивно обсуждается экспертами. Так что укрепление курса нашей валюты возможно, но радикальное ее укрепление будет зависеть от ряда условий и возможных событий. В перспективе – это повышение цен на нефть, отмена санкций и ускорение роста в Европе и Китае (желательно, все три условия сразу).

Влияние сокращения цен на нефть на экономических агентов выглядит более сложным явлением при учете колебаний валютных курсов. Внешний шок для российской экономики чувствителен, в рублевом эквиваленте выручка компаний при цене на нефть 60 долл./барр. является почти такой же, как и ранее при цене 100 долл./барр. Укрепление доллара против евро также улучшило позиции экспортеров нефти в мире, в том числе российских при покупках товаров в Еврозоне. Сокращение разрыва между долларом и евро влияет на целый ряд процессов в экономике страны, в частности на рублевую оценку валютных депозитов населения.

Триггер кризиса на различных уровнях: бюджет, фирмы и домохозяйства – был сформирован шоками: падением цен на нефть, санкциями и связанной с ними резкой девальвацией рубля (ПРИЛОЖЕНИЕ №5). Проверка устойчивости экономики страны с огромным социальным неравенством и тяжелой зависимостью от нефтяных доходов и импорта технологий началась в 2014 году и может стать триггером принудительной модернизации страны, что так трудно было сделать в условиях высоких цен.