Понятие и критерии международных отношений 2 страница

Что же происходит со второй из названных монополий? В рамках того или иного государства часть общего дохода, который изымается фискальной системой, составляет пределы внутрен­ней компетенции государства, поле его внутренней политики. Положение этого поля также зависит от технологий, но на этот раз речь идет об информационных технологиях. Доступность спе­циализированных рынков, экспертной информации, высшего образования и медобслуживания дает гражданам те преимущест­ва, которыми они не обладали в простой деревне. Именно благо­даря этим преимуществам уровень налогов может расти без рис­ка вынудить индивидов или фирмы обосноваться в другом месте. Любое же необдуманное расширение этого поля — например, внезапное повышение налогов сверх определенных пределов, спо­собное вызвать конфискацию совокупного дохода граждан, чре­вато риском внутренних конфликтов в стране. С этой точки зре­ния одной из причин развала Советского Союза стала его неспо­собность генерировать ресурсы, требуемые для финансирования своего военного аппарата (27).


Таким образом, для сторонников описанных позиций вопрос о первичности внутренней политики по отношению к внешней или наоборот не имеет принципиального значения: по их мне­нию и та, и другая детерминированы факторами иного, прежде всего, технологического характера. При этом, если уже неореа­листы признают, что в наши дни государство больше не является единственным участником мировой политики, то согласно мно­гим представителям теорий взаимозависимости и структурализма оно все больше утрачивает и присущую ему прежде основную роль в ней. На передний план выступают такие международные акторы, как межправительственные и неправительственные ор­ганизации, транснациональные корпорации, политические и со­циальные движения и т.п. Степень влияния этих, новых акторов на мировую политику, усиливающаяся роль международных ре­жимов и структур иллюстрируются, в частности, происходящими в ней сегодня и составляющими ее наиболее характерную черту интеграционными процессами.

Еще дальше в этом отношении идут сторонники школы транснационализма (28). По их мнению, в наши дни основой ми­ровой политики уже не являются отношения между государства­ми. Многообразие участников (межправительственные и непра­вительственные организации, предприятия, социальные движе­ния, различного рода ассоциации и отдельные индивиды), видов (культурное и научное сотрудничество, экономические обмены, родственные отношения, профессиональные связи) и «каналов» (межуниверситетское партнерство, конфессиональные связи, со­трудничество ассоциаций и т.п.) взаимодействия между ними вытесняют государство из центра международного общения, спо­собствуют трансформации такого общения из «интернациональ­ного» (т.е. межгосударственного, если вспомнить этимологичес­кое значение этого термина) в «транснациональное» (т.е. осу­ществляющееся помимо и без участия государств). Для новых акторов, число которых практически бесконечно, не существует национальных границ. Поэтому на наших глазах возникает гло­бальный мир, в котором разделение политики на внутреннюю и внешнюю теряет всякое значение.

Значительное влияние на подобный подход оказали выдвину­тые еще в 1969 году Дж. Розенау идеи о взаимосвязи между внут­ренней жизнью общества и международными отношениями, о роли^социальных, экономических и культурных факторов в объ­яснении международного поведения правительств, о «внешних» источниках, которые могут иметь чисто «внутренние», на первый взгляд, события и т.п. (29).


Розенау был и одним из первых, кто стал говорить о «раздво­енности» мира: с этой точки зрения современность характеризу­ется сосуществованием, с одной стороны, поля межгосударствен­ных взаимоотношений, в котором действуют «законы» класси­ческой дипломатии и стратегии; и, с другой стороны — поля, в котором сталкиваются «акторы вне суверенитета», т.е. негосудар­ственные участники. Отсюда и «двухслойность» мировой полити­ки: межгосударственные отношения и взаимодействие негосудар­ственных акторов составляют два самостоятельных, относитель­но независимых, параллельных друг другу мира «пост-междуна­родной» политики (30).

Продолжая эту мысль, французский политолог Б. Бади оста­навливается на проблеме импорта странами «Юга» западных по­литических моделей (в частности — государства как института политической организации людей). В широком смысле можно констатировать, с его точки зрения, явный провал универсализа­ции западной модели политического устройства. Именно в этом провале заключается, по его мнению, основной источник беспо­рядка в современных международных отношениях и наблюдаю­щихся сегодня противоречивых и сложных процессов переустрой­ства мира (31).

В той мере, в какой государство-нация не соответствует социо-культурным традициям обществ-импортеров, члены этих обществ не чувствуют себя связанными с данной моделью политического устройства, не идентифицируют себя с ней. Отсюда наблюдае­мый в постколониальных странах феномен отторжения граждан­ских отношений. А поскольку социальная динамика не терпит пустоты, это отторжение ведет социальных акторов к поиску но­вых идентичностей и иных форм социально-политической орга­низации. С этим связано такое явление, получившее широкое распространение в современном мире (и несущее в себе огром­ный конфликтный потенциал), как вспышка партикуляризма, которую ошибочно отождествляют с национализмом или пробуж­дением наций. На самом деле происходит как раз обратное. Ин­фляция идентичности характеризуется в действительности нена­дежностью способов ее кристаллизации и поиском замещающих ее иных форм социальных и политических отношений. Такой поиск идет как в направлении микрокоммунитарных реконструк­ций («я не чувствую себя гражданином, следовательно, вместо этого, я рассматриваю себя прежде всего как члена моего клана, даже моей семьи, моей деревни»), так и создания макрокомму-нитарных связей («я идентифицирую себя с определенной рели­гией, с определенной языковой, культурной или исторической


общностью, которая выходит за пространственные рамки преж­них наций-государств»).

С точки зрения вопроса о соотношении внутренней и внеш­ней политики это достаточно серьезный феномен. Перед лицом утраты легитимности правительств и малопривлекательного ха­рактера моральных и идеологических аргументов, которые они берут на вооружение для оправдания своих действий, политичес­кие лидеры все больше стремятся придать этим действиям не только национальное, но и международное значение. Так, Б. Ель­цин и политические силы, выступавшие на его стороне во время октябрьских событий 1993 года, стремились привлечь на свою сторону общественное мнение граждан не только своей страны, но и всего международного сообщества, и прежде всего — веду­щих Западных держав, используя существующие в них демокра­тические традиции, а также опасения глобальных последствий призывов российской оппозиции к вооруженному противостоя­нию режиму. В свою очередь, оппозиция, независимо от провоз­глашаемых ею лозунгов, также стремилась создать о себе опреде­ленный имидж не только внутри страны, но и за рубежом.

Завершая рассмотрение проблемы соотношения внутренней и внешней политики можно сделать следующие выводы.

Во-первых, детерминистские объяснения соотношения внут­ренней и внешней политики малоплодотворны. Каждое из них — идет ли речь о «первичности» внутренней политики по отноше­нию к внешней или наоборот, — отражает лишь часть истины и потому не может претендовать на универсальность. Более того, уже сама продолжительность подобного рода полемики — а она длится фактически столько, сколько существует политическая наука, — говорит о том, что на самом деле в ней отражается тесная связь эндогенных и экзогенных факторов политической жизни. Любые сколь-либо значимые события во внутриполити­ческой жизни той или иной страны немедленно отражаются на ее международном положении и требуют от нее соответствующих шагов в области внешней политики. Так, например, уже на сле­дующий день после того как стали известны результаты парла­ментских выборов в декабре 1993 года в России, эстонский пре­мьер-министр М. Лаар выразил мнение, что они должны подтол­кнуть Европейский Союз к быстрой интеграции Прибалтики в НАТО. Латвийский президент Г. Улманис подчеркнул, что вос­хождение Жириновского — результат слабости политики Ельци­на за последние шесть месяцев. В свою очередь, украинские по­литики заявили, что после указанных результатов не может быть и речи об одностороннем ядерном разоружении. Все это не мог-


ло не повлечь за собой соответствующих изменений в российс кой внешней политике. Верно и обратное: важные решения, при­нимаемые в сфере внешней политики, влекут за собой необходи­мость адекватных мероприятий во внутриполитической жизни. Так, намерение РФ стать членом Совета Европы потребовало от ее руководства изменения своего отношения к проблеме прав человека, которые в постсоветской России, по свидетельству меж­дународных и отечественных правозащитных организаций, Пов­семестно нарушались. В свою очередь, принятие России в эту влиятельную межправительственную организацию было оговоре­но условием, согласно которому внутреннее законодательство РФ должно быть приведено в соответствие с западноевропейскими стандартами, а нарушениям прав человека должен быть положен конец не только на словах, но и в практике повседневной жизни граждан.

Во-вторых, в современных условиях указанная связь стано­вится настолько тесной, что иногда теряет смысл само употреб­ление терминов «внутренняя» и «внешняя политика», оставляю­щее возможность для представлений о существовании двух от­дельных областей, между которыми существуют непроходимые границы, в то время как в действительности, речь идет об их постоянном взаимном переплетении и «перетекании» друг в дру­га. Так, отношение постсоветского политического режима к рос­сийской национал-патриотической оппозиции или же к темпам и формам приватизации госсобственности, не говоря уже о ре­формах, касающихся армии, ВПК, природоохранных мероприя­тий или же законодательных основ в области прав и свобод чело­века, с самого начала не могло не увязываться им с официально провозглашенными внешнеполитическими ориентирами, направ­ленными «на партнерские и союзнические отношения на основе приверженности общим демократическим ценностям со страна­ми Запада» (32). В свою очередь, приоритеты в области внешней политики диктуются необходимостью продвижения по пути объ­явленных режимом внутриполитических целей — политической демократии, рыночной экономики, социальной стабильности, гарантий индивидуальных прав и свобод, или, по меньшей мере, периодического декларативного подтверждения приверженности курсу реформ.

В-третьих, рост числа акторов «вне суверенитета» не означа­ет, что государство как институт политической организации лю­дей уже утратило свою роль или утратит ее в обозримом будущем. В свою очередь, отсюда следует, что внутренняя и внешняя по­литика остаются двумя неразрывно связанными и в то же время


несводимыми друг к другу «сторонами одной медали»: одна из них обращена внутрь государства, другая — во вне его. И как верно подчеркивает французский политолог М. Жирар, «боль­шинство интеллектуальных усилий, имеющих смелость или не­осторожность либо игнорировать эту линию водораздела между внутренней и внешней политикой, либо считать ее утратившей актуальность, пытающихся отождествить указанные стороны друг с другом, неизбежно обрекают себя на декларации о намерениях или на простые символы веры» (33).

В-четвертых, нарастающая сложность политических ситуаций и событий, одним из источников и проявлений которой является вышеотмеченное увеличение числа и многообразия акторов (в том числе таких, как мафиозные группировки, преступные кла­ны, амбициозные и влиятельные неформальные лидеры и т.п.), имеет своим следствием то обстоятельство, что их действия не только выходят за рамки национальных границ, но и влекут за собой существенные изменения в экономических, социальных и политических отношениях и идеалах и зачастую не вписываются в привычные представления.

Сказанным определяются те сложности, которые связаны с выяснением предмета Международных отношений.

4. Предмет Международных отношений

Одним из вопросов, широко обсуждаемых сегодня в научном сообществе ученых-международников, является вопрос о том, можно ли считать Международные отношения самостоятельной дисциплиной, или же это неотъемлемая часть политологии. На первый взгляд, ответ на него вполне очевиден: международные отношения, ядром которых являются политические взаимодей­ствия, как бы «по определению» составляют неотъемлемую часть объекта политологии. Обусловлено это тем, что международная политика, как выражение, или модус существования междуна­родных отношений, подобно любой другой разновидности по­литики (экономической, социальной и т.п.), представляет собой соперничество и согласование интересов, целей и ценностей, в процессе которого взаимодействующие общности используют са­мые различные средства, — от целенаправленного влияния до прямого насилия. Здесь так же, как и во внутренней политике, речь идет о столкновениях по поводу власти и распределения ресурсов.

Задумаемся однако над тем, почему же в существующей учеб­ной литературе по политологии — а она, как известно, отража-


ет наиболее устойчивые, апробированные результаты, а также не­решенные проблемы исследовательского процесса — междуна­родные отношения либо отсутствуют, либо наличествуют чис­то формально.

Одним из ответов является утверждение о том, что политоло-гия — это наука о внутренней политике, ограниченной рамками организованного государственного общества. Тем самым вроде бы автоматически постулируется самостоятельность науки о международных отношениях. Однако основанная на подобном видении самостоятельность сводится к чисто количественному измерению. Так, например, М. Гунелль так же полагающий, что предмет политологии ограничивается национальными (т.е. внут­риполитическими) проблемами, не считает это препятствием для включения в него международных отношений: «Основным пред­метом науки о международных отношениях являются властные отношения... ее предмет совпадает с предметом политической науки... Разное только географическое поле». В качестве доказа­тельства приводятся факты усиливающегося взаимодействия и взаимопереплетения внутриполитических и международно-поли­тических процессов.

Действительно, в наши дни повсеместно наблюдается фено­мен взаимопроникновения внутренней и международной поли­тики, проявившийся, например, в воссоединении Германии, или же получающий выражение в возрастающем влиянии внешнепо­литических акций правительства того или иного государства на электоральное поведение его населения. Впрочем, внутренняя и внешняя политика всегда были едины по своим источникам и ресурсам, отражая (более или менее удачно и эффективно) при­сущимиим средствами единую линию того или иного государ­ства. Речь вдет, в конечном счете, о двух сторонах, двух аспектах политики как сферы и процесса деятельности, в основе кото­рой лежит борьба интересов. Не случайно, например, наиболее распространенные методы прогнозирования внешней политики основываются либо на исследовании процесса принятия реше­ний (работы Ч. Германна, О. Холсти, Г. Аллисона и др.), либо на факторном подходе (Дж. Розенау, Д. Фрей, Д. Рюлофф), либо на анализе других аспектов и сторон, относящихся к внутриполити­ческой области. Эти аспекты учитываются и системным подхо­дом. И наоборот — анализ внутриполитических процессов не может не учитывать того влияния, которые оказывают на них изменения в международной системе.

Как известно, разработка модели принятия решений послу­жила отправным пунктом для создания (в конце 60-х годов) шко-


лы сравнительного внешнеполитического анализа под руковод­ством Дж. Розенау и попыток формулирования «предтеории внешней политики», базирующейся на постулате о взаимосвязи и взаимодействии национальных (или «внутренних») полити­ческих систем и международно-политической системы. Идеи Дж. Розенау, оказавшие значительное влияние на международ­но-политическую теорию, получили дальнейшее развитие в на­чале 90-х годов, когда им была выдвинута концепция «постмеж­дународной политики», в основе которой — тезис о разрыве, би­фуркации между традиционным государственно-центричным миром и новым полицентричным миром «акторов вне суверени­тета» и о смещении, вследствие такого разрыва, всей совокуп­ности параметров, регулирующих международные отношения. Изучение взаимосвязи (linkage) между внутренней жизнью об­щества и международными отношениями, роли социальных, пси­хологических, культурных и иных факторов в объяснении пове­дения участников этих отношений, анализ «внешних» источни­ков, которые могут иметь «чисто внутренние», на первый взгляд, события, все это стало сегодня неотъемлемой частью междуна­родно-политической науки.

Учитывая вышесказанное, представляется вполне понятным и плодотворным стремление рассмотреть основные вопросы по­литической науки без разделения ее проблем на внутренние и внешние (международные): такие попытки отмечаются и в зару­бежной, и в отечественной литературе (34).

Вместе с тем, представления о чисто количественном харак­тере различий между внутренней и международной политикой, а тем более — утверждения сторонников транснационализма о стирании всякой грани между ними в эпоху взаимозависимости отражают не только тенденции развития политического процес­са, но и состояние самой науки о международных отношениях. Как справедливо отмечал канадский специалист, «интенсивная концептуальная и исследовательская деятельность может создать впечатление о том, что разработка теории международной поли­тики находится на пути своего удачного завершения, как это стре­мятся внушить некоторые видные представители школы сравни­тельной международной политики. Однако подобный оптимизм является, увы, довольно преждевременным».

В самом деле, несмотря на свой солидный возраст (одно из первых исследований в этой области — работа Фукидида «Ис­тория Пелопонесской войны» — появилась еще в V веке до н.э.) наука о международных отношениях не может похвастаться круп­ными успехами. Даже в рамках такого теоретического течения,

3—173365


как политический реализм, придающий исследованию внешней политики государства центральное место, ее понимание остает­ся слишком общим, лишенным необходимой строгости. Главное, что удалось сделать наиболее крупным представителям указан­ного течения — Г. Моргентау, Р. Арону, А- Уолферсу и др. — это показать сложность данного феномена, его неоднозначный ха­рактер, связанный с тем, что он имеет отношение и к внутрен­ней, и к международной жизни, к психологии и теории органи­зации, к экономической сфере и социальной структуре и т.п.

Это позволило критикам политического реализма — сторон­никам модернистского направления — приступить к конкретно­му изучению внешнеполитической деятельности государств, опи­раясь на возможности таких наук, как социология и психология, экономика и математика, антропология и информатика и др. Использование методов системного подхода, моделирования, си­туационного и структурно-функционального анализа, теории игр и т.п. дало возможность представителям отмеченного направ­ления (М. Каплан, Д. Сингер, К. Райт, К. Дойч, Т. Шеллинг и др.) подвергать проверке гипотезы, касающиеся прогнозирова­ния внешней политики того или иного государства, основываясь на обобщении эмпирических наблюдений, дедуктивных сужде­ний, изучении корреляций; систематизировать факторы, влияю­щие на международные ориентации правительств, формировать соответствующие базы данных, исследовать процессы принятия внешнеполитических решений. Однако модернизм не стал сколь-либо однородным теоретическим направлением. Догма-тизация принципа научной строгости и оперирования данными, поддающимися эмпирической верификации, обрекала его на ре-дукционизм, фрагментарность конкретных исследовательских объектов и фактическое отрицание специфики внешней полити­ки и международных отношений.

Периодически обостряющиеся между представителями на­уки о международных отношениях «большие дебаты», сопро­вождающие ее фактически с первых шагов конституирования в относительно самостоятельную дисциплину (по общему мнению этот процесс, продолжающийся и поныне, ведет свое начало с межвоенного периода первой половины XX века), до сих пор не смогли поколебать доминирующую среди них неуверенность в эпистемологическом статусе своей дисциплины, особенностях ее объекта, специфике предметного поля и основных исследова­тельских методов. Более того, само продолжение таких дебатов, а главное — их содержание убеждают (непосредственно или им-


плицитно, целенаправленно или по существу) в обоснованности подобной неуверенности.

В этой связи симптоматично, что в конце 1994 года по обе стороны Атлантики такие специализированные журналы как «Inemational Organization» в США и «Le Trimestre du monde» во Франции почти одновременно выпускают специальные издания, целиком посвященные выяснению проблемы состояния между­народных исследований и предмету науки о международных отношениях. Совпадает и один из главных выводов, вытекаю­щий из обеих дискуссий, в соответствии с которым главное пре­пятствие автономизации науки о международных отношениях вытекает из трудностей в идентификации ее объекта.

«Мы находимся в положении, — пишет в этой связи Б. Ланг, — когда реальность не дана исследователям в непосредственном восприятии, когда они не имеют дела с объектом, который ха­рактеризовался бы четко очерченными контурами, отличающи­ми его от не-обьекга» (35). Еще более определенно высказыва­ется Ф. Брайар, утверждающий, что «объект изучения междуна­родных отношений не обладает нередуцируемой спецификой по отношению к широкому полю политики... Сегодня становится все труднее утверждать, что этот объект не поддается исследо­ванию на основе подхода и концептов политической науки и что необходимо развивать для этого собственную научную дисцип­лину» (36).

Традиционно объектом международных отношений считалась среда, в которой господствует «предгражданское состояние» — анархическое, неупорядоченное поле, характеризующееся отсут­ствием центральной, или верховной власти и, соответственно, монополии на легитимное насилие и на безусловное принужде­ние. В этой связи Р. Арон считал специфической чертой между­народных отношений, «которая отличает их от всех других соци­альных отношений, то, что они развертываются в тени войны, или, употребляя более строгое выражение, отношения между государствами в самой своей сущности содержат альтернативу мира и войны» (37). В целом с таким пониманием специфики объекта науки о международных отношениях соглашались и ли­бералы, хотя они подчеркивали, что, во-первых, указанная анар­хичность никогда не была полной, а во-вторых, возникновение и развитие международных институтов, распространение и уси­ление международных режимов вносят все большую упорядочен­ность и регулируемость в отношения между международными участниками. Одновременно они обратили внимание на то об­стоятельство, которое затем стало одним из главных критичес-

з* 67


 

ких орудий, обращенных против сторонников политического реализма их новыми оппонентами — транснационалистами. Речь идет о редуцировании международных отношений к межгосу­дарственным взаимодействиям и абсолютизации принципа на­ционального интереса, понимаемого реалистами, фактически, как некая априорная данность.

Однако, как показало дальнейшее развитие исследований в области международных отношений, самим транснационалистам тоже не удалось преодолеть указанный недостаток. С одной сто­роны, как уже говорилось выше, ссылки на взаимозависимость мира и на взаимопроникновение внутренней и международной политики не убеждают в том, что различие между ними уже исчезло или перестанет существовать в будущем. С другой сторо­ны, критерий так называемой политической локализации, ко­торый призван преодолеть присущее реализму редуцирование международных отношений к межгосударственным, также не решает проблему. Как уже отмечалось, в соответствии с этим кри­терием объектом науки о международных отношениях являются любые социальные отношения и потоки, пересекающие границы и избегающие единого государственного контроля. Однако гра­ницы, на которые ссылается данный критерий, — неотъемлемый признак государственности, всемерно оберегаемый символ на­ционального суверенитета, поэтому ссылка на них так и или иначе возвращает нас к вопросу о зависимости международных отношений от межгосударственных взаимодействий, сводя сущес­твенную, на первый взгляд, новизну в понимании объекта науки к чисто количественным различиям: большему или меньшему влиянию государств на регулирование указанных потоков и от­ношений.

Означает ли это, что указание на анархичность как на харак­теристику, определяющую особенности объекта науки о между­народных отношениях, сохраняет все свое значение? Основыва­ясь на анализе полемики между неореалистами и неолибералами, Р. Пауэлл показывает, что ссылки на анархичность как на нере­дуцируемую специфику международных отношений фактически утрачивают значение в обоих ее аспектах: и в смысле отсутствия наднационального мирового правительства, и в смысле готовности международных акторов к применению силы. С другой стороны, ссылки на стремление к абсолютным и относительным выгодам, как выражение национального интереса, не способны объяс­нить причины наличия или отсутствия международного сотруд­ничества, а также его степень. Сотрудничество и заинтересован­ность в выгодах могут изменяться одновременно, но это не озна-


чает обязательного существования между ними причинно-след­ственной связи. По мнению Р. Пауэлла, и в том, и в другом случае причиной выступают особенности стратегической окру­жающей среды, которая всецело обусловливает интерес госу­дарств в относительных выгодах и, таким образом, затрудняет развитие сотрудничества (38).

В данной связи неизбежен вопрос: а каковы эти особеннос­ти? Вернее, что лежит в их основе? Иначе говоря, проблема возвращается «на круги своя». В конечном итоге приходится признать, что объект науки о международных отношениях харак­теризуется дуализмом регулируемости и порядка (как совокупно­го и противоречивого результата сознательной деятельности по формированию и развитию международных организаций, инсти­тутов и режимов, а также спонтанного следствия объективного функционирования международной системы и связанных с ним структурных принуждений и ограничений), с одной стороны, и значительной долей непредсказуемости, вытекающей из плюра­лизма суверенитетов и психологических особенностей лиц, при­нимающих решения, которые способны повлиять на ход разви­тия политических событий и процессов — с другой. Указанный дуализм не удается отразить в рамках единой теории. Отсюда тот «страбизм», присущий Международным отношениям, который, по мнению М. Жирара, считается среди ее представителей чем-то вроде тайного знака профессиональной принадлежности (39). Но если он рассматривает этот «знак» как определенную теоре­тическую опасность, то американский ученый К. Холсти счита­ет, что для науки о международных отношениях «теоретический плюрализм является единственно возможным ответом на много­образные реальности сложного мира. Любая попытка устано­вить какую-то ортодоксальность, основанную на единой точке зрения или особой методологии, может привести лишь к чрез­мерному упрощению и уменьшению шансов на прогресс поз­нания» (40).

Гетерогенность, сложность и многозначность международ­ных отношений, многообразие наблюдающихся в них тенденций, неожиданный, в чем-то непредсказуемый ход их эволюции, а кроме того, отсутствие сколь-либо четких материально-простран­ственных границ, которые отделяли бы международные отноше­ния и внешнюю политику от внутриобщественных отношений и внутренней политики, — все это действительно говорит о сопро­тивляемости объекта науки о международных отношениях уси­лиям по созданию некоей единой всеохватывающей теории, если понимать под этим термином целостную и непротиворечивую


систему эмпирически верифицируемых знаний. Вместе с тем, данная констатация отнюдь не означает, что Международные отношения не имеют своего предмета (41). О существовании такого предмета свидетельствует наличие целого ряда проблем, сущность которых, при всем богатстве взаимосвязанного и взаи­мозависимого мира, не сводится к внутриполитическим отноше­ниям, а обладает собственной динамикой, дышит собственной жизнью. Признавая, что удовлетворительного решения вопроса о том, как выразить эту сущность, пока не найдено, не стоит забывать, что речь идет о разных видах политической деятель­ности, которые используют разные средства (например: армия, военная стратегия и дипломатия во внешней политике; поли­ция, государственное право и налоги — во внутренней), облада­ют разными возможностями (если полигика — сфера рисковой деятельности, то во внешней и международной политике степень риска неизмеримо более высока, чем во внутренней); осущест­вляются в разных средах (в международных отношениях, являю­щихся средой внешнеполитической деятельности, нет монопо­лии на легитимное насилие: соответствующие акции ООН далеко не бесспорны и легитимны по большей части лишь для ограни­ченного круга членов международного сообщества).

Вот почему центральные понятия политологии (например такие, как «политическая власть», «политический процесс», «по­литический режим», «гражданское общество» и т.п.) имеют спе­цифическое значение в применении к внешней (международ­ной) полигике, формируя свое, относительно автономное пред­метное поле. Составной частью этого поля являются «частнона-учные» понятия и проблемы, в которых отражается специфика международных отношений — такие, как «плюрализм суверени­тетов», «баланс сил», «би- (+) и (-) многополярность», «диплома­тия», «стратегия» и т.п. Разрабатываемые в рамках данного поля, указанные понятия все чаще с успехом используются политоло-гией в исследовании внутриполитических процессов. Так, наука о международных отношениях уже обогатила политическую тео­рию такими, ставшими общеполитологическими понятиями, как «национальный интерес», «переговоры» и т.п., которые вполне успешно применяются для анализа внутриполитических проблем. Тем самым она предстает как относительно автономная полити­ческая дисциплина, имеющая собственный предмет исследова­ния. Это подтверждается и такими внешними, но в то же время важными признаками, как наличие специализированных журна­лов, существование международного научного сообщества — спе­циалистов, которые следят за работами друг друга и совместны-