Письмо ангела» Эндрью Лэнгдону
Почти пять лет прошло после опубликования «Приключений Гекльберри Финна», прежде чем появилась следующая книга Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».
Что же делал Твен все эти годы? Может создаться впечатление, что он тогда вовсе отошел от литературы.
В 80-х годах в США появилась новая издательская фирма «Чарлз Л. Вебстер и компания». Она целиком принадлежала Твену (Вебстер был женат на племяннице писателя). Первой книгой, которую выпустило в свет издательство, был роман о приключениях Гекльберри Финна.
Фирма «Чарлз Л. Вебстер и компания» потребовала у Твена немало времени и душевных сил. Его увлекла мысль опубликовать мемуары командующего войсками Севера в Гражданской войне генерала Улисса Гранта. Правда, в течение восьми лет президентства Гранта столица страны была окутана густым и едким туманом коррупции. Твен заметил однажды: «Какой бы высокой нравственностью ни отличался человек при вселении в Белый дом, пробыв свой срок на посту президента США, он покидает его с душой, черной, как сажа». Но все же Грант был для писателя прежде всего символом борьбы против рабовладельцев.
Твен был уверен, что ему удастся издать мемуары Гранта невиданно большим тиражом. Действительно, книга вызвала огромный интерес. Сотни тысяч читателей, подобно Твену, снова увидели в Гранте соратника Линкольна, национального героя.
В конце концов тираж мемуаров Гранта достиг трехсот тысяч экземпляров. Твен ощущал гордость. Вот кто умеет по-настоящему издавать книги — фирма Вебстера! Писатели засыпали издательство предложениями.
Чарлз Вебстер по большей части ставил перед собой откровенно коммерческие цели. Да и в Твене иногда начинал говорить дух Уошо, азарт золотоискателя. Стремясь к большим тиражам, фирма Вебстера решила опубликовать «Жизнь папы Льва XIII». Были пущены в ход все ухищрения рекламы. Читателей заверили, что эта «изящная и обильно иллюстрированная» книга, изданная с благословения самого папы, поступает в продажу по необычайно дешевой цене. Вебстер с женой, племянницей Твена, специально посетили папу в Риме. Деловые соображения оказались сильнее религиозных взглядов. Протестанты смиренно поцеловали святую печать на кольце папы.
Желая выразить свою признательность американскому издателю, Лев XIII пожаловал Вебстеру титул рыцаря. Узнав об этом, писатель ехидно заметил, что если папа сделал Вебстера рыцарем, то он должен был бы сделать его, Твена, архангелом.
Твен продолжал внимательно следить за успехами издательства. Он не отказался также принять участие — вместе с семьей Грантов — в деятельности фирмы, которая собиралась построить железную дорогу на Ближнем Востоке, и одновременно стал финансировать «величайшее изобретение века» — наборную машину Пейджа.
Строительство первого экземпляра этой необычайно сложной машины, которая должна была во много раз ускорить и облегчить труд наборщика, требовало все больше денег. Твен морщился, кряхтел, ругал Пейджа, но прилагал все усилия, чтобы предоставить ему необходимые средства.
Твен надеялся, что издательство, машина Пейджа и разные другие капиталовложения принесут ему огромный, может быть, миллионный доход. Тогда он полностью избавится от заботы о содержании семьи, привыкшей жить в роскоши, и целиком посвятит себя литературе.
Получилось, однако, совсем не так. По злой иронии судьбы предпринимательская деятельность Твена привела к тому, что материальные заботы стали одолевать его куда более прежнего. Жизнь не прощала писателю даже временной измены творчеству ради погони за богатством.
В середине 80-х годов Твену приходилось выплачивать Пейджу по три тысячи долларов в месяц. Работа по усовершенствованию наборной машины затянулась, и изобретение никаких доходов не приносило. Дела издательства тоже не всегда складывались блестяще.
Мучительнее всего было сознавать, что месяцы, если не годы, растрачиваются впустую. И в этот период жизни писатель не раз впрягался в ярмо «лекционной» работы.
Нелегко далось Твену большое «лекционное» турне, которое он предпринял совместно с Джорджем Кейблом, автором романов из жизни южных штатов. Кейбл был религиозен и во многом тяготел к консерватизму, но в некоторых его произведениях правдиво изображен быт южан, показано, как рабовладельческие устои подавляют в людях человечность.
Поездка оказалась очень утомительной. Сердила необходимость выступать с грубыми шутками, без конца повторяться.
Когда Твену, тосковавшему по родным, удалось ненадолго приехать домой, дети порадовали его инсценировкой «Принца и нищего». А потом снова поездки, гостиницы, читки. Что и говорить, в таких условиях много не напишешь…
По воскресеньям богобоязненный и педантичный Кейбл доводил Твена до бешенства тем, что неизменно отправлялся в церкви и воскресные школы тех городов, где их заставал день отдыха. Раздражало желание Кейбла читать библию вслух. Но больше всего мучила сама профессия «лектора».
Однажды, когда Твен и Кейбл возвращались в гостиницу после очередной «лекции», Твен сказал своему партнеру:
— О Кейбл, я унижаюсь. Я позволяю себе быть просто шутом. Это ужасно! Я не могу этого больше выносить.
Жизнь писателя складывалась теперь так, что он не только был окружен людьми, принадлежавшими к средним и верхним слоям буржуазии, но как бы в определенной степени разделял их интересы. Впрочем, от этого его презрение к миру буржуазных отношений не исчезало. Он слишком хорошо знал богатых обитателей Хартфорда, Элмайры, Буффало, Сан-Франциско и Нью-Йорка, чтобы относиться к этому миру иначе.
Только очень немногие близкие друзья Твена догадывались, какая тяжесть лежит у него на сердце. Понять писателя посторонним людям было тем более трудно, что уже в то время он создавал произведения, которые не надеялся увидеть в печати и почти никому не показывал.
Однажды Твен прогуливался со своей дочерью Сузи, даровитым и умным ребенком. Девочку беспокоило, что ее отец забросил литературную работу. В своей детской «биографии» Твена она писала: «…с тех пор как папа издал книги генерала Гранта, он как будто совершенно позабыл свои собственные книги и сочинения…» В ответ на замечание Сузи писатель сказал, по ее свидетельству, что он все равно собирается написать еще «только одну книгу» и что произведение, которое ему особенно дорого, «заперто внизу, в сейфе, и еще не напечатано».
Речь шла о «Путешествии в рай» капитана Уэйкмана, переименованного в капитана Стормфилда. Ранний вариант этого рассказа был написан, возможно, вскоре после окончания Гражданской войны. Племянница Твена вспоминала, что он читал рассказ в семейном кругу в 70-х годах. Но даже десяток лет спустя писатель не верил в возможность его опубликования.
Между тем Твен исподволь трудился над книгой о Янки.
Порою работа шла хорошо, иногда приходилось надолго откладывать рукопись в сторону.
По-видимому, во второй половине 80-х годов была создана одна из самых блестящих сатир Твена, его «Письмо ангела-хранителя». Завершив свое произведение, писатель запер его в том же сейфе — «внизу».
«Письмо ангела-хранителя» было впервые напечатано только в 1946 году, через тридцать шесть лет после смерти Твена и почти через шестьдесят лет после того, как оно было написано.
Этот гневный рассказ-памфлет позволяет нам судить о том, что творилось в душе Твена в годы, когда он, казалось, был погружен в коммерческие дела.
Ангел из «подотдела прошений» «управления ангела-хранителя» пишет письмо Эндрью Лэнгдону, углепромышленнику из города Буффало штата Нью-Йорк.
Углепромышленник Лэнгдон… Да ведь девичья фамилия Оливии Клеменс — Лэнгдон, а среди ее родных было немало углепромышленников.
Герой произведения действительно родственник Твена со стороны жены. В этом заключается одна из причин, почему рассказ не был опубликован. Одна из причин, но не единственная. Ведь Твену легко было изменить фамилию Лэнгдон на какую-нибудь иную и внести некоторые другие поправки, которые лишили бы реального Эндрью Лэнгдона возможности заподозрить, что речь идет о нем.
Твен не мог напечатать «Письмо ангела-хранителя» главным образом потому, что слишком ясен был антикапиталистический смысл этого произведения, слишком очевиден был социальный адрес, в который направлены сатирические стрелы Твена. Суть дела не меняется от того, что писатель, вероятно, даже и не пытался продвинуть «Письмо ангела-хранителя» в печать.
В своем рассказе писатель с еще невиданной у него конкретностью раскрывает моральный облик типичного американского предпринимателя. Речь идет, надо подчеркнуть, не о южном рабовладельце, не об аристократе, даже не о профессиональном политикане из Вашингтона, а о рядовом капиталисте, занятом обычного рода промышленной и коммерческой деятельностью — добычей и торговлей углем.
Они весьма «респектабельны», эти лэнгдоны, аккуратно посещают церковь, подают милостыню бедным и выражают публично самые высокие чувства.
Но вот оказывается, что все их претензии на благородство, богобоязненность, милосердие, заботу о ближнем фальшивы, что на самом деле это алчные скряги, лжецы, лицемеры, готовые во имя наживы мучить людей голодом и холодом, уничтожать всех и вся.
Этот рассказ-памфлет написан в традициях Свифта и насквозь пропитан сарказмом. По силе иронии и широте обобщений он может быть поставлен рядом с лучшими памфлетами великого английского сатирика, в которых заклеймены стяжатели и лицемеры.
С годами Твен все больше дорожил сатирой Свифта. О том, насколько глубоко он ощущал мощь свифтовской иронии, говорят, в частности, его заметки на полях известной работы о Свифте Теккерея, автора «Ярмарки тщеславия».
Повествуя о своем пребывании среди благородных лошадей — гуигнгнмов, герой «Путешествий Гулливера» говорит о своем хозяине: «Я собирался пасть ниц, чтобы поцеловать его копыто, но он оказал мне честь, осторожно подняв его к моим губам. Мне известны нападки, которым я подвергался за упоминание этой подробности. Моим клеветникам угодно считать невероятным, чтобы столь знатная особа снизошла до оказания подобного благоволения такому ничтожному существу, как я… Но если бы эти критики были больше знакомы с благородством и учтивостью гуигнгнмов, они переменили бы свое мнение».
«Только Свифт мог написать это…» — отмечает Твен на полях книги Теккерея.
Американский сатирик не все понимал и не все принимал в Свифте и некритически следовал за теми, кто видел в авторе «Путешествий Гулливера» человека с холодным сердцем. Твен называет Свифта и «айсбергом» и воплощением «чисто интеллектуального величия». Создателя образов людей большой души, таких, как Том, Джим и Гек, огорчало, что он не находил у Свифта чего-либо похожего. В своих заметках о Свифте Твен косвенно раскрывает собственные взгляды на литературу. Вполне очевидно, что он хочет сочетания обличительного начала с ясно выраженным положительным идеалом, сатиры с добродушным юмором, гротеска с раскрытием внутреннего мира хороших людей. Твен ищет в искусстве как раз того, что характерно для многих его романов и повестей.
Но примечательно, что «Письмо ангела-хранителя» выдержано в свифтовских тонах.
В рассказе нет положительных образов, нет теплого юмора, в котором нашли бы прямое отражение добрые чувства автора. Это беспощадная сатира, где, как и во многих других шедеврах обличительной литературы, единственным положительным героем является правда. И в этом рассказе Твен исходит, конечно, из высоких гуманистических идеалов. «Письмо ангела-хранителя» было порождено любовью к простому человеку, болью за людей, находящихся во власти Эндрью Лэнгдона и ему подобных. Об этой любви и об этой боли в произведении Твена не сказано ни единого слова. Но они чувствуются в каждой его язвительной фразе.
Марк Твен до конца обнажает отвратительную душу своего героя. Весь рассказ построен на противопоставлении «гласных молений» героя, его приторно-сладких молитв в официальном христианском духе истинным желаниям, «тайным молениям» его сердца. Возникает образ американского Иудушки Головлева.
Твен высмеивает фальшивую патетику стяжателя-ханжи. Лэнгдон молится о ниспослании лучшей доли и обильной пищи «изнуренному сыну труда, чьи неутомимые и истощающие усилия обеспечивают удобства и радости жизни для более счастливых смертных, обязывают нас неустанно и деятельно оберегать его от обид и несправедливостей со стороны алчного и скаредного и дарить его благодарной любовью». Однако небо отклоняет это лицемерное «гласное моление», ибо оно противоречит, как сухо сообщает ангел в своем письме, «тайному молению» сердца Лэнгдона: «О росте безработицы с последующим снижением заработной платы на 10 %». Таким же образом отклоняются и другие «гласные моления» героя «Письма ангела-хранителя».
Бюрократический язык, которым написано письмо, цифровые выкладки, к которым питает пристрастие ангел, рассудительно-сдержанный тон рассказа — все это пародийно. И за всем этим кроется возмущение. Как и в других лучших сатирах Твена, сарказм писателя бурно нарастает.
Ангел иронически прославляет «самопожертвование» Лэнгдона. «Много лет тому назад, — восклицает он, — когда Ваше состояние не превышало еще 100000 долларов и Вы послали 2 доллара наличными Вашей бедной родственнице, вдове, обратившейся к Вам за помощью, многие здесь, в раю, просто не верили этому сообщению, другие же полагали, что ассигнации были фальшивые. Когда эти подозрения отпали, мнение о Вас сильно повысилось. Годом или двумя позже, когда, в ответ на вторую просьбу о помощи, Вы послали бедняжке 4 доллара, достоверность этого сообщения уже никем не оспаривалась, и разговоры о Вашем добродетельном поступке не смолкали в течение многих дней. Прошло еще два года, вдова снова воззвала к Вам, сообщая о смерти младшего ребенка, и Вы отправили ей 6 долларов. Это укрепило Вашу славу».
Когда Лэнгдон, наконец, послал вдове целых пятнадцать долларов, во всем раю не было никого, кто «не пролил бы слез умиления». Ангел продолжает: «Мы пожимали друг другу руки и лобызались, воспевая хвалу Вам, и, подобный грому, раздался глас с сияющего престола, чтобы деяние Ваше было поставлено выше всех известных доселе примеров самопожертвования, как смертных, так и небожителей, и было занесено на отдельную страницу книги, ибо Вам решиться на этот поступок было тяжелее и горше, чем десяти тысячам мучеников проститься с жизнью и взойти на пылающий костер. Все твердили одно: «Чего стоит готовность благородной души, десяти тысяч благородных душ пожертвовать своей жизнью — по сравнению с даром в 15 долларов от гнуснейшей и скареднейшей гадины, которая когда-либо оскверняла землю своим присутствием!»
Так Твен сбрасывает маску панегириста и открыто бьет по задрапированному в святошескую тогу стяжательству.
Это критика, цель которой полное уничтожение противника, критика остроэмоциональная, интенсивная, страстная.
Нет, Твен не замолк после выхода в свет «Приключений Гекльберри Финна»!
«Предохранительный клапан… Перестал действовать»
С каждым годом становилось все очевидней, что родина Твена превращается в страну монополий, трестов, синдикатов, капиталистических спрутов.
Никогда еще Соединенные Штаты не были так богаты. Однако почти вся северная часть американского континента с его огромными природными ресурсами уже находилась в руках «денежных баронов». Они не хотели думать ни о прошлом, ни о будущем, прогнали индейцев с их земель и не останавливались ни перед какими, даже самыми хищническими, методами, лишь бы поскорее извлечь из недр земли ее сокровища.
Подъем промышленности, начавшийся после Гражданской войны, был задержан на несколько лет кризисом и депрессией 70-х годов, но к концу этого десятилетия получил новый размах. Морган, Рокфеллер, Вандербильт, Гарриман, Карнеги, как и большинство их соратников и конкурентов, не участвовали в сражениях с войсками рабовладельческого Юга, но зато они сумели превосходно использовать победу над плантаторами для создания железнодорожных, нефтяных, сталелитейных и финансовых концернов. Еще недавно американская металлургия отставала от английской и французской, теперь европейские компании были оставлены позади. Вскоре США завоевали первое место в мире в области промышленного производства в целом. Подавляющая часть американской индустрии находилась в руках акционерных обществ — «корпораций», гигантских концернов.
Руководители корпораций «разводняли» акции, продавая их мелким вкладчикам намного дороже истинной стоимости, присваивали миллионы за «организационную работу» и крупно «зарабатывали» на спекулятивных сделках на бирже, порою направленных против интересов своей же фирмы. Очередной кризис — «паника», как называли кризис американские газеты, — и вот уже рабочих увольняют с производства, тысячи мелких предпринимателей разоряются, фермы идут с молотка, а «короли» железных дорог, стали, мяса, нефти, меди становятся еще сильнее и богаче.
Миллионеры не стеснялись своих богатств, рады были возможности пустить пыль в глаза. У Вандербильта было семь резиденций в одном только Нью-Йорке. Его дворец в Лонг-Айленде насчитывал сто десять комнат. В поместье Рокфеллера было семьдесят пять зданий. Карнеги купил себе огромную усадьбу в Шотландии. Роскошно жили Асторы, Гулды, Уитни, не говоря уж о Моргане. Писали, что герцог Марлборо получил два с половиной миллиона долларов, когда женился на дочери Вандербильта — Консуэло. Дочери американских миллионеров становились женами князей, графов, герцогов.
Золотой дождь не миновал, конечно, и людей у кормила правления. Недаром все новые обвинения в подкупе, темных махинациях выдвигались против министров, губернаторов, членов конгресса, даже президентов. Некий газетный юморист в связи с поездкой членов законодательной палаты одного из штатов написал, что, когда на поезд напали бандиты, законодатели, «очистив бандитов от их часов и драгоценностей, продолжали поездку с возросшим энтузиазмом».
В 1827 году американский министр финансов предсказывал, что потребуется пятьсот лет, чтобы заселить «свободные» земли. С начала столетия их площадь значительно возросла. Но в течение меньше чем полувека после издания закона о наделах почти все лучшие земли за Миссисипи перестали быть «свободными», перешли в частные руки. В 1889 году Оклахома — одно из последних больших «белых пятен» на карте США — была открыта для заселения. В назначенный час толпа белых ринулась на земли индейцев.
Через год в Оклахоме существовали города с банками и церквами, газетами и грабителями.
А спустя несколько десятков лет многие тысячи фермеров из Оклахомы оказались вынужденными бросить свои заложенные и перезаложенные фермы и превратились в бездомных бродяг. Об этом рассказал Джон Стейнбек в своем романе «Гроздья гнева».
Рабочим нельзя было надеяться, что в случае чего они легко сумеют сделаться независимыми фермерами. Рабочих рук было вдоволь. Во время кризисов выяснялось, что их непомерно много, что для людей наемного труда нет работы, что им некуда податься и никто не обязан заботиться об их существовании.
В начале 1886 года Энгельс писал, что если раньше «возможность легко и дешево приобретать в собственность землю и прилив иммигрантов»[8] мешали «неизбежным следствиям капиталистической системы проявиться в Америке во всем своем блеске»[9], то теперь эта стадия развития страны уже стала делом прошлого. «Большой предохранительный клапан, который препятствовал образованию постоянного класса пролетариев, фактически перестал действовать. В настоящее время в Америке существует класс пожизненных и даже потомственных пролетариев… Тенденция капиталистической системы к окончательному расколу общества на два класса — горстку миллионеров, с одной стороны, и огромную массу наемных рабочих, с другой, — эта тенденция… нигде не проявляется с большей силой, чем в Америке…»[10].
Америка не пошла по какому-то особому, исключительному пути, о котором мечтали проповедники идеи разрешения всех социальных противоречий при помощи бесплатных земельных наделов. Она оказалась страной острейшей классовой борьбы между рабочими и капиталистами. Подготовлена была почва для подъема профсоюзного движения и для роста социалистических идей среди пролетариев страны.
Вопросы социальной справедливости назрели, уйти от них было невозможно.
Твен жил не на острове Джексона. Он следил за жизнью страны не только из окон своего хартфордского дома.
Вернувшись в очередной раз к книге английского философа и публициста Томаса Карлейля о французской буржуазной революции, Твен почувствовал, что он левеет. В начале 70-х годов Твен считал себя жирондистом, но «с тех пор, перечитывая эту книгу, — писал он Гоуэлсу, — я каждый раз воспринимал ее по-новому, ибо мало-помалу изменялся под влиянием жизни и среды (а также Тэна и Сен-Симона); и вот я снова закрываю эту книгу и обнаруживаю, что я — санкюлот! И не какой-нибудь бесцветный, пресный санкюлот, а Марат. Карлейль ничего подобного не проповедует; значит, изменился я сам, — изменилась моя оценка фактов».
Тайна одной речи
Все более разительным, поистине потрясающим становился контраст между внешним обликом жизни Марка Твена и внутренним ее содержанием.
Писатель жил в нарядном трехэтажном особняке, расположенном на одной из лучших улиц богатого Хартфорда — Фармингтон-авеню. В свое время, когда строительство твеновского дома еще не было вполне завершено, газета «Хартфорд дейли таймс» с восторгом писала о величине здания и его своеобразии. Это «один из самых необычных жилых домов во всем штате, если не во всей стране». Здесь и «восьмиконечная башня» и «по меньшей мере пять балконов», а некоторые комнаты отделаны черным орехом и дубом. «Новизна архитектуры здания, необычность внутреннего устройства и слава владельца — все это надолго придаст дому широкую известность», — говорилось в статье.
Из воспоминаний современников видно, что на протяжении примерно двух десятилетий резиденция Твена была центром светской жизни. Званые обеды следовали один за другим. В гости приходили знаменитости и просто добрые соседи. Семеро верных слуг выполняли свои разнообразные обязанности. Когда дети затевали очередную постановку «Принца и нищего», раскрывались двери между столовой и библиотекой и в зале можно было разместить почти сотню зрителей.
Жена Томаса Олдрича вспоминает, как весело было гостям Твена, собравшимся как-то зимою у камина «в длинной комнате с красными гардинами». В полночь решили испечь яблоки и залить их вином, но спиртного не хватило. И Твен отправился в город в меховом пальто и меховой шапке, но в бальных туфлях. «Он остался глух, совершенно глух к настоятельным призывам миссис Клеменс хотя бы облачиться в калоши в эту снежную ночь и исчез». А потом, продолжает жена Олдрича, мистер Клеменс вернулся без шапки и с мокрыми ногами, слуга был послан на поиски утерянного головного убора, а сам хозяин дома исполнил перед гостями нечто вроде негритянского танца. «Юноша, о юноша!» — взывала Ливи к своему супругу, пытаясь несколько умерить его экспансивность.
Все как будто свидетельствовало о том, что, если не принимать в расчет некоторых ласково-озорных шуток Марка Твена, Оливия Клеменс могла быть вполне довольна поведением своего мужа.
Накануне женитьбы он писал миссис Фейрбенкс: «…моя будущая жена хочет, чтобы меня окружала хорошая моральная и религиозная атмосфера (ибо я стану членом церковной общины, как только приеду на место своего постоянного жительства), и потому ей нравится мысль о том, чтобы поселиться в Хартфорде». Что ж, ведущие жители этого города готовы были создать вокруг Твена «хорошую», по их понятию, атмосферу. И они надеялись, что он действительно станет вполне терпимо относиться к церкви, будет высоко ставить нравственные устои их круга, а в существующих общественных отношениях видеть нечто идеальное и вечное.
Если судить по тому, как вел себя писатель в свете, да и по опубликованным им к тому времени произведениям, Твен, во всяком случае, не ставил под сомнение царивший в США социальный строй. К пятидесяти годам он был очень состоятельным человеком. Его произведения расходились на редкость большими тиражами и приносили много денег. Он все еще мечтал о большем — издательское дело и различные изобретения, финансируемые Твеном, казалось, должны были в конце концов сделать его миллионером.
Но кто мог сказать, о чем думал и что писал этот мистер Клеменс в тиши своего кабинета?
Отметим попутно, что в Хартфорде кабинетом Твену служила бильярдная. Он пробовал работать и в других комнатах своего обширного дома, но бильярдная нравилась ему больше всего. Ведь здесь он не отвлекался, как в кабинете, где хорошо было видно, что творится за окном. Здесь нельзя было уютно устроиться, как в кабинете, на большом и удобном диване, где так приятно было просто полеживать и курить.
Бильярдная была расположена на третьем этаже. Там стоял бильярдный стол с черными позолоченными ножками. Конечно, и из окна бильярдной открывался прекрасный вид — на верхушки близких деревьев и далекие холмы. Но письменный стол в этой комнате был предусмотрительно поставлен в одном из углов таким образом, чтобы, сидя за ним, Твен мог видеть только стену да книжные полки. По свидетельству служанки Кейти Лири, «мистер Клеменс всегда и все писал наверху, в бильярдной».
Именно в этой комнате, надо думать, Марк Твен и создал в начале 1886 года текст речи под названием «Рыцари труда» — новая династия» (по другим данным, речь называлась просто «Новая династия»).
Среди многочисленных тайн творчества Твена тайна произведения, озаглавленного «Рыцари труда» — новая династия», — одна из самых важных и недостаточно исследованных.
О существовании этой речи почти ничего не было известно до конца прошлого десятилетия. Правда, душеприказчик Твена Альберт Пейн в своей трехтомной биографии писателя, изданной вскоре после его смерти, привел небольшой отрывок из некоего сочинения, в котором рабочий, член профсоюза, был назван величайшим явлением величайшей эпохи. Однако даже обстоятельства, при которых это произведение было создано, оставались тайной за семью печатями.
Текст «Новой династии» был воспроизведен только в 1957 году и притом в малораспространенном американском журнале «Нью-ингленд квортерли». Вспомним, что такова же была судьба пяти глав из «Автобиографии», опубликованных в 1963 году. Разве не примечательно, разве не грустно, что неизвестные раньше и имеющие крупнейшее значение творения такого популярнейшего автора, как Твен, увидели свет в США нашего времени в изданиях, почти недоступных рядовому американцу?
Итак, речь была скрыта от читателей на протяжении семидесяти с лишним лет. Что же сказал в ней Марк Твен?
Необычность и ценность этого литературного документа определяется уже тем, что «Рыцари труда» — новая династия» — первое и, по существу, единственное произведение Твена, специально посвященное знаменательной теме — жизни, страданиям, судьбам рабочего класса.
Толчком для создания «Новой династии» послужило следующее обстоятельство. В январе 1886 года Твену случилось присутствовать на заседании комиссии сената США, обсуждавшей проблемы международного авторского права. Среди выступавших был руководитель одного из профсоюзов типографов в Филадельфии Джеймс Уэлш. В своей речи Уэлш заметил мимоходом, что американское профсоюзное объединение «Орден рыцарей труда» имеет от четырех до пяти миллионов членов.
Цифра эта не соответствовала действительности — максимальная численность «Ордена рыцарей труда» за всю историю существования этой организации составляла три четверти миллиона. Однако значение «Ордена» не определялось только количеством его членов. По словам Энгельса, «Рыцари труда» были первой национальной организацией, созданной «американским рабочим классом в целом»[11]. Профсоюзное объединение под таким поэтическим названием было основано вскоре же после окончания Гражданской войны и вначале было тайным и крайне малочисленным. Но подъем боевых настроений среди американских рабочих, начавшийся в конце 70-х годов, привел к тому, что всего за несколько лет численный состав «Ордена» увеличился в десятки раз.
О подъеме рабочего движения в Америке Твен, конечно, знал не только из речи Уэлша. Ведь к середине 80-х годов забастовки и даже кровавые схватки рабочих с войсками и полицией стали на родине писателя повседневным явлением. В одном только 1885 году под руководством «Ордена рыцарей труда» было проведено около двухсот стачек.
В «Новой династии» Твен сочувственно упоминает «Манифест Жалоб и Требований «Рыцарей труда», созданный еще в 1878 году. По всей вероятности, он познакомился с «Манифестом» задолго до встречи с Уэлшем.
Но то, что «мастер из типографии в скромном сером костюме», как охарактеризовал Джеймса Уэлша писатель, спокойно, гордо, хотя и «без малейшей… развязности», предстал перед видными членами законодательного органа страны в качестве официального представителя рабочих, произвело на Твена огромное впечатление. Чутьем демократа, человека из недр народа, он в какой-то степени уловил исторический смысл выхода на общественную арену нового класса — наемных рабочих.
О выступлении не очень-то крупного в конечном счете профсоюзного деятеля по не очень-то важному вопросу в одной из многочисленных комиссий сената Марк Твен говорит, как о событии поистине величайшего мирового значения. Вот как охарактеризовано в «Новой династии» значение речи типографа (напоминаем, эта речь была посвящена всего лишь вопросам авторского права):
«Это был, пожалуй, первый случай в истории, когда заговорила нация — заговорила не через посредство других, а сама, своим собственным голосом! И по милости судьбы мне довелось это видеть и слышать. Я почувствовал, как перед лицом этого зрелища поблекла вся мишура и все спектакли исторического прошлого. Их позолота, и глянец, и перья выглядели убогими в сравнении с этим царственным величием во плоти. И я подумал тогда — и продолжаю так думать, — что наша страна, так расточительно богатая сокровищами, которыми она по праву может гордиться, обрела новое сокровище, превосходящее все, что она имела до сих пор. Сама нация в лице этого человека держала речь…»
Марк Твен впал в невероятное преувеличение? Явно предался фантазии? Да, так мог бы подумать любой человек, решивший подойти к словам писателя только с позиций конкретных фактов. Но в членах комиссии сената Твен увидел правителей своей родины. А за спиной Уэлша он разглядел рабочие массы США. И в «Рыцарях труда» — новой династии» писатель выразил не только свои впечатления от речи рабочего, но и общие мысли о людях труда, родившиеся у него самого на основе большого жизненного опыта. Это были мысли о нынешнем соотношении классовых сил в США и о том, что несет стране, да и всему миру в целом, социальное будущее.
В высшей степени примечательно, что речь, написанная Твеном в начале 1886 года, коренным образом отличалась даже по форме от обычных его речей. Опытный и популярный оратор, он часто выступал в разных клубах и на званых обедах с речами-шутками, в которых своеобразно сочетались смешное и серьезное, балагурство и сатирический выпад, прихотливая игра словами и моральное поучение. В «Рыцарях труда» — новой династии» не найти веселой прибаутки, вставного анекдота. Вся эта речь — гневный рассказ о трагической судьбе трудового народа. Это также торжественный гимн во славу нового владыки мира — рабочего.
Писатель начинает с замечаний о том, что всюду, где человек обладает властью, он пользуется ею для порабощения себе подобных. Твен ссылается на пример современной африканской деспотии, упоминает о русском императоре, который одним мановением руки отправляет в Сибирь «несчетное множество молодых мужчин, матерей с младенцами на руках, седовласых старцев и юных девушек», а также называет многих монархов прошлого, известных своей жестокостью.
Дальше говорится об угнетении, источником которого является церковь. О церковниках Твен рассуждает, пожалуй, с особенной горечью. Дайте церкви власть, восклицает писатель, и «она примется безжалостно убивать, терзать, пытать, сжигать на кострах; причем ни сама она, ни ее приспешники не усомнятся, что она трудится не покладая рук на благо человека и во славу божию».
Наконец оратор переходит к угнетению, жертвами которого являются современные наемные рабочие. Твен отталкивается от частного факта. Хозяева конно-железных дорог заставляют своих служащих работать восемнадцать часов в сутки в холод и жару, моря их голодом. Но тут же писатель переходит к обобщению. Ведь то, что творят владельцы конки, чрезвычайно типично, ведь «тысячи других корпораций, компаний и промышленных предприятий» угнетают рабочих столь же беспощадно. В малом виден отсвет большого, между тираном императором и компанией, которая ведает конкой, есть много общего.
Твен суммирует. Угнетателей, говорит он, «немного: король, капиталист и горстка других — надсмотрщиков и подручных. Кто угнетенные? Их множество. Это народы мира: лучшие представители человечества, рабочие люди — те, кто своим трудом добывает хлеб для праздных белоручек».
Почему же сохраняется на земле такой несправедливый порядок вещей? Следует важнейший вывод, что в «политических обществах» сила определяет, что должно называться справедливостью. Сила создает законы и конституции. Так было в прошлом, на протяжении веков, в условиях господства королей. Такое положение существует и ныне.
Примечательно, что, говоря об угнетении людей, Твен теперь, по сути дела, ставит знак равенства между монархиями Европы и буржуазной Америкой. Факт этот исполнен огромного смысла. Автор «Новой династии» еще не изжил иллюзий насчет буржуазной демократии, и все же он видит теперь в США не царство равенства и свободы, а страну, где простые люди обречены на нищету и голод. Идеи, лежащие в основе «Позолоченного века», «Приключений Гекльберри Финна» и других лучших произведений писателя, получают дальнейшее развитие.
Однако значение ставшего нам известным столь недавно удивительного произведения Марка Твена этим не исчерпывается. Оратор не только жалеет угнетенных, не только осуждает поработителей. Он ясно и отчетливо говорит о необходимости перехода власти в руки трудового народа.
Мотив преодоления царящей в мире несправедливости возникал, конечно, у Твена и раньше. Создатель целой галереи светлых народных образов, он не раз выражал в своих сочинениях мечту о победе народа над силами зла и эксплуатации. Но в «Принце и нищем» человек из низов обретает власть сказочным путем. Гек же решает вопросы справедливости в пределах, доступных подростку. Принципиально новое в этой речи Твена заключается в том, что он теперь ставит вопрос о завоевании господства трудовыми людьми и в первую очередь всеми рабочими.
До сих пор, говорит писатель, «с незапамятных времен король и ничтожное меньшинство угнетали народы… им принадлежала власть решать, что справедливо, а что нет. Какой была эта власть, реальной или воображаемой? — спрашивает Твен и отвечает: — До сих пор она была реальной».
Но отныне открывается возможность превратить эту власть в ничто, в «тлен и прах». Ибо поднимается колосс — трудовой народ, который сильнее всех королей на свете, поднимается великая сила. «…И вы, кто имеет глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, уже можете различить вдали сияние ее знамен и поступь ее воинства… она взойдет с господней помощью на свой трон и поднимет свой скипетр — и голодные насытятся, и нагие оденутся, и надежда блеснет в глазах, не знавших надежды. И фальшивая знать уберется прочь, а законный владелец вступит во владение своим домом».
Марк Твен верит, что основой для перехода власти из рук меньшинства в руки большинства послужат буржуазно-демократические устои. По его убеждению, достаточно американским избирателям-трудящимся, то есть большинству народа, заявить меньшинству, что «существующая система прав и законов» должна быть вывернута наизнанку, и сразу же эта система «перестанет существовать», причем все это произойдет абсолютно легальным путем. Но примечательно, что он представляет себе победивший народ прежде всего как рабочий класс.
Писатель вкладывает в уста Уэлша слова, напоминающие стихи Уитмена с их гордым утверждением величия людей труда, их мощной риторикой и яркими параллелизмами. Типограф говорит: «Я присутствую здесь не как рабочий-печатник, и не как каменщик или плотник, и вообще не представляю какой-нибудь одной профессии. Я выступаю от имени рабочих всех профессий, всех отраслей промышленности, всех моих собратьев, которые каждодневно зарабатывают собственными руками хлеб насущный на огромном пространстве от Атлантического океана до Тихого, от Мэна до Мексиканского залива, чтобы прокормить себя, своих жен и детей. Мой голос — это голос пяти миллионов человек».
Мы сказали: писатель вкладывает слова в уста Уэлша… И это действительно так. Есть данные, что типограф Уэлш ничего подобного не говорил, что Твен заимствовал у него только цифру численности «Ордена рыцарей труда».
Твен верит, что трудящиеся обладают достаточной мощью, чтобы взять всю власть в свои руки. Простые труженики всегда обладали неизмеримой силой. Но беда в том, что они ни о чем подобном даже не догадывались. О трагическом противоречии между потенциальным могуществом людей труда и их жалким, подчиненным положением писатель говорит с жестокой иронией, с огромной болью. Над трудящимися насмехались, и насмехались не без основания, ибо создатели всех ценностей не знали, на что они способны. Народ, с горечью продолжает оратор, был объектом издевки и тогда, когда, поднявшись на борьбу, он через некоторое время отступал под ударами недругов.
Вся беда в том, что среди рабочих нет нужной солидарности. Для того чтобы превратить в реальность безграничную силу, заложенную в людях труда, они должны объединиться. «…Когда все каменщики, и все переплетчики, и все повара, и все парикмахеры, и все слесари, и все рудокопы, и кузнецы, и печатники, и подносчики кирпича, и портовые грузчики, и маляры, и стрелочники, и машинисты, и кондукторы, и все фабричные, и извозчики, и продавщицы, и белошвейки, и телеграфисты — словом, все миллионы трудящихся людей, в которых дремлет эта великая сила, именуемая Властью (подлинная власть, а не обветшалая и обманчивая тень ее!), — когда они восстанут… — это будет восстание Нации».
Марк Твен — и в этом нет, конечно, ничего неожиданного — был очень далек от научного представления об исторической роли пролетариата в деле переустройства вселенной на иных, более высоких основах. Нужно напомнить об относительной неразвитости американского рабочего движения того времени. Как раз в 1886 году, когда была создана «Новая династия», Энгельс писал Зорге, что «движение в Америке находится сейчас на той ступени, на какой оно было у нас до 1848 г.», что «американцы, по вполне понятным историческим причинам, страшно отстали во всех теоретических вопросах»[12].
Ни в речи 1886 года, ни в других своих произведениях Твен не выдвигает сколько-нибудь осознанного социалистического идеала.
В «Рыцарях труда» — новой династии» можно найти немало свидетельств близости автору этого произведения ошибочных взглядов на политику, которые были присущи миллионам его соотечественников. Писателю кажется, например, что нигде в мире рабочий класс так не силен, как в США, этой, по его наивному выражению, «единственной в мире земле, поистине предназначенной для свободы». Особенно бросается в глаза, что Твен крайне скептически относился к создаваемым рабочими самостоятельным политическим партиям. Его программа, если можно ее так назвать, была программой демократа, а не социалиста. Не понимая социалистических теорий и не доверяя им, Твен даже назвал нового «короля» — рабочего «надежной защитой против социалистов, коммунистов, анархистов».
И все-таки это не должно помешать нам оценить в должной мере тот замечательный факт, что в современной Америке создатель «Рыцарей труда» — новой династии» искал носителей справедливости именно в среде пролетариев.
Вся заключительная часть речи Твена — апофеоз рабочего класса. На смену монархам и капиталистам приходит «новая династия», династия рабочих. И она приходит не автоматически, не так, как на смену зиме приходит весна. Рабочий должен осознать свои возможности и утвердить их в борьбе. До сих пор трудящиеся, говорит Твен, были всего лишь рабочими лошадьми, покорно подчинявшимися воле хозяев. Наступило время, когда следует пустить в ход копыта.
Как использует рабочий свою власть, когда он ее завоюет? На этот вопрос писатель дает как будто неожиданный ответ: «Сначала — для угнетения. Ибо он не более добродетелен, чем те, кто властвовал до него, и не хочет вводить никого в заблуждение. Разница лишь в том, что он будет угнетать меньшинство, а те угнетали большинство; он будет угнетать тысячи, а те угнетали миллионы»;
И это не все — король-рабочий «не будет заставлять своих подданных работать по восемнадцать часов в день и не будет морить голодом их семьи. Он позаботится о том, чтобы все было справедливо — справедливый рабочий день, справедливая заработная плата». Да и свою суровость в отношении противостоящих ему сил рабочий класс будет проявлять лишь до поры до времени. «Какое-то время, пока не соберется в его цитадели весь гарнизон и не укрепится его престол, он будет требователен, тверд, порою жесток — по необходимости. На это время наберемся терпения», — заключает Твен.
Победа рабочего, с глубоким волнением восклицает писатель, близка, ее ждать недолго. Воинство «строится, готовое выступить в поход».
Итак, рабочий, организованный в профсоюзы, — «величайшее явление величайшей эпохи из всех, которые переживало человечество. Не пытайтесь над ним издеваться — это время прошло. Перед ним стоит самая благородная задача, какая только выпадала на долю человека, и он выполнит ее. Да, он пришел. И теперь не задашь вопрос, который задавали тысячелетиями: как же нам поступить с ним? Впервые в истории человечества нас никто не приглашает в руководители. На этот раз перед нами не брешь в плотине — перед нами разлившийся поток!»
Повторяем, Твен так и не воспринял социалистических идей, хотя в ту пору они начали привлекать даже его ближайшего друга Гоуэлса или, скажем, Уолта Уитмена. Но верная любовь Твена к низам общества, к трудовому человеку и нарастающая его враждебность ко всем эксплуататорам помогли ему с такою силою выразить веру в будущее рабочего класса, что многое в его речи 1886 года перекликается с самой животрепещущей современностью.
Речь «Рыцари труда» — новая династия» — смелое пророчество о переходе власти из рук династий королей и капиталистов в руки трудового народа — родилась в самом начале этого знаменательного года. Можно, пожалуй, сказать, что в роскошном особняке на Фармингтон-авеню был создан тогда своего рода динамитный заряд, не обещавший ничего хорошего верхам Хартфорда, верхам всей Америки. В тиши бильярдной на третьем этаже дома послышался погребальный звон правящему классу страны.
Вандербильты, гулды, морганы, рокфеллеры были тогда богаты и сильны, как никогда. Процесс исторического развития США обещал капиталистам еще много, очень много десятилетий укрепления их власти. И сегодня миллионеры и мультимиллионеры правят родиной писателя. Но Твен угадал, что им в конце концов не устоять, что не всегда будет «ничтожное меньшинство» угнетать народ, что «фальшивая знать уберется прочь, а законный владелец вступит во владение своим домом». И этот «законный владелец» — «миллионы трудящихся людей».
Какова же судьба бомбоподобной речи Марка Твена?
Достоверно известно, что он прочитал ее 22 марта 1886 года на заседании хартфордского клуба «В понедельник вечером». Но этим наши познания о том, что тогда произошло, и ограничиваются. До настоящего времени не выяснено с какой-нибудь степенью точности, как встретили речь члены клуба и какие конкретные обстоятельства привели к тому, что «Новая династия» сразу же превратилась в «запретное» произведение.
Ни Твен, ни члены клуба «В понедельник вечером», насколько известно, не оставили письменных свидетельств о том, что произошло 22 марта 1886 года. Впрочем, есть основания предполагать, что речь Твена не пришлась по вкусу его слушателям. Ведь в Хартфорде задавали тон люди с капиталами, консервативно настроенные. Как раз тогда американская печать вела бешеную кампанию против «Рыцарей труда», которых обвиняли во всевозможных грехах и злодеяниях.
Прогрессивный американский историк Ф. Фонер высказал предположение, что Гоуэлс, которому речь Твена чрезвычайно понравилась, сделал попытку ее напечатать. Как бы то ни было, она так и не появилась ни в газетах, ни в журналах. Ведь, по словам того же Гоуэлса, американские газеты не хотят «считаться с фактами… обманывают читателей».
Между тем предсказанный Твеном — косвенным образом — подъем борьбы рабочего класса против поработителей не заставил себя ждать. Правда, социальные столкновения приняли не совсем такой характер, как предполагал писатель. Ведь правители США отнюдь не собирались мирно уступить власть «новой династии».
Даже самые скромные требования трудящихся вызывали у американских капиталистов неудержимую ярость — они требовали от правительства репрессий против рабочих и легко добивались желаемого. Классовосознательных пролетариев расстреливали, заточали в тюрьмы, казнили.
Всего через месяц с небольшим после выступления Твена в США развернулась знаменитая в истории мирового рабочего движения первомайская забастовка. В ней приняло участие много тысяч трудящихся, требовавших установления восьмичасового рабочего дня. Через два дня после этой забастовки полиция подвергла обстрелу массовый митинг в Чикаго — было убито шесть рабочих. 4 мая того же 1886 года на митинге протеста провокатором была брошена бомба, что дало реакционерам повод для ареста вожаков стачечного движения. Прошел еще какой-то срок, и суд, покорный голосу капиталистов, санкционировал легализованное убийство ни в чем не повинных людей. Казнь осужденных представителей рабочего класса состоялась в 1887 году и вызвала в американском народе бурю возмущения.
Публикация «Рыцарей труда» — новой династии» восстанавливает остававшееся неизвестным до недавних пор важнейшее звено в биографии Твена, в истории его идейного и творческого развития. О существовании такого звена можно было с большей или меньшей степенью уверенности догадываться, но вполне ясное представление об отношении автора «Приключений Гекльберри Финна» к рабочему классу мы получили только теперь.
В заключение нашего рассказа о тайне одной речи нужно сказать еще что-то. Нет сомнений, что к середине 80-х годов в сердце Твена стало глубоко проникать чувство горечи, вызванное тем, что ему было мучительно тяжко скрывать от читателей самые заветные, самые пронзительные свои мысли. И тогда же, надо думать, в душе сатирика появилось ощущение вины — вины за то, что он в какой-то степени мирился с нетерпимым этим положением.
Пройдет много лет, и Твен напишет другу: «Честен ли я? Даю вам слово, что нет (но это между нами)». Пожалуй, подобные мысли начали возникать у него еще в середине 80-х годов.
Автор «Приключений Гекльберри Финна» обладал такой же болезненно чувствительной совестью, как и его благородный герой. И Твену становилось все труднее жить на свете еще и потому, что появлялись новые поводы укорять самого себя.
Янки из Коннектикута
Растущее в душе Твена чувство беспокойства и недовольства современностью нашло ярчайшее отражение в его романе «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», который был опубликован в 1889 году.
Рядовой житель Хартфорда, мастер одного из многочисленных заводов, расположенных в штате Коннектикут, человек, вооруженный всеми атрибутами цивилизации конца XIX века, подлинный янки, во сне попадает в мифическое средневековое государство короля Артура. Он обнаруживает там много скверного и пытается уничтожить феодальные порядки, но терпит поражение. Такова сюжетная основа фантастического романа Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».
Почему же Твен совершает новую вылазку в далекое прошлое? Почему писатель, которого так волнует то, что происходит вокруг него, который ясно видит низость души американских предпринимателей лэнгдонов и сочувственно воспринимает попытки рабочих объединиться для борьбы за свои права, во второй половине 80-х годов бросается в бой против средневековья, воюет против феодальных устоев, королевской власти?
Иногда «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» рассматривают как роман, в котором писатель лишь стремится показать превосходство современной буржуазной цивилизации над средневековьем. Эта позиция ошибочна.
С другой стороны, неверно было бы считать автора этой книги и вполне последовательным противником капитализма.
В романе сталкиваются между собой не только воинственные рыцари, но и разные идейные тенденции.
И тогда, и раньше, и до самых последних дней своей жизни Твен был полон непримиримой враждебности и самого откровенного презрения к монархии, государственной церкви, феодальным устоям. Он воспринял эти позиции у передовых идеологов американской буржуазной демократии, он разделял их с миллионами трудящихся в США. Его антифеодальные настроения были тем более свежи и остры, что и в конце XIX века элементы феодально-абсолютистских порядков в той или иной мере сохранялись в большинстве стран Европы и Азии, а также и на американском континенте. Апологеты церковного мракобесия и крепостнических нравов откровенно и самым активным образом пропагандировали свои взгляды. К тому же иные литераторы и в Англии и в США противопоставляли буржуазным идеалам приукрашенный облик средневековья.
В свои записные книжки Твен вносил все новые и новые негодующие высказывания о злодействах самодержцев, представителей знати, католических попов. «Королевский трон не может рассчитывать на уважение, — писал он. — С самого начала он был захвачен силой, как захватывает имущество разбойник на большой дороге, и остался обиталищем преступления. Ничем, кроме как символом преступления, он и быть не может. С тем же успехом можно требовать уважения к пиратскому флагу… если скрестить короля со шлюхой, ублюдок будет полностью соответствовать английскому представлению об аристократичности».
А в письме Твена 1889 года одному его корреспонденту говорилось: «Если бы я мог прожить еще пятьдесят лет, то, несомненно, увидел бы, как все троны европейских монархов продаются с аукциона на слом. Я твердо верю, что в таком случае мне наверняка удалось бы увидеть конец самого нелепого обмана из всех, изобретенных человечеством, — конец монархий».
В романе о Янки писатель решительно отвергает романтику феодализма, средневекового рыцарства, религиозного экстаза, которая была столь дорога и английскому поэту Теннисону, и писателям, а также художникам «прерафаэлитам», и американскому поборнику средневековья Генри Адамсу, и другим его современникам.
Твен с гордостью подчеркивает технические успехи Соединенных Штатов Америки, превосходство цивилизации XIX века над отсталым средневековьем. Подумать только, при дворе короля Артура не было известно такое замечательное изобретение, как телефон! В средние века не знали «ни газа, ни свечей… ни книг, ни перьев, ни бумаги, ни чернил, ни стекол». Отсутствовали сахар, кофе, чай и табак.
Издевка над убожеством материальной культуры прошлого служит, однако, лишь отправным пунктом для твеновской сатиры.
Писатель обрушивает мощь своего сарказма на аристократию, королевскую власть, государственную церковь. Феодальные нравы ненавистны ему, как демократу, как человеку, который сочувствует мукам людей, подавляемых и унижаемых знатью и попами.
Объектом насмешек писателя становятся рыцари. Он беспощадно вышучивает этих бездельников в железных бочонках «с прорезями». Их одежда чертовски неудобна, неуклюжа, лишена смысла. Для того чтобы влезть на коня, рыцарям надо было бы применять подъемные краны, издевательски отмечает Янки.
К тому же рыцари врали, аморальные и грубые существа, законченные невежды. Они дерутся с кем угодно и решительно без всякой причины. Сделавшись влиятельным лицом при дворе короля Артура, Янки заставляет рыцарей стать коммивояжерами, торгующими галантереей. Тайная цель его героя, прямо говорит Твен, заключалась в том, чтобы «ослабить рыцарство, сделав его смешным и нелепым».
Сатирический замысел писателя продолжает углубляться, приобретая все более ясно выраженный классовый характер.
Представители знати, восклицает Янки, лишь «человекоподобные вороны, рядящиеся в павлиньи перья наследственных достоинств и незаслуженных титулов». Они годны «только на то, чтобы над ними посмеяться».
Вообще короли и дворянство — люди «ленивые, бесполезные, умеющие только разрушать и не представляющие никакой ценности для разумно устроенного общества». Уж если нужны людям монархи, лукаво говорит Твен, то следует возвести на трон котов — «знать они будут столько же, у них будут те же добродетели, те же пороки… а стоить они будут очень недорого».
Ничем не лучше аристократов церковники. «…Господствующая церковь — это господствующее преступление». Твен рисует католических монахов грязными бездельниками, развратниками и пьяницами. Он подсчитывает, сколько энергии уходит зря у отшельника, отбивающего поклоны, и ехидно предлагает заставить его попутно «вертеть колесо швейной машины».
Перед лицом мрачного прошлого, которое для столь многих народов являлось и их настоящим, автор «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» порою как будто начинает проникаться новыми надеждами на буржуазную демократию. Может быть, еще не все потеряно?.. Может быть, кажется ему иногда, преимущества американских порядков по сравнению со средневековыми — залог их исправимости.
В романе есть ряд мест, где Твен характеризует современную Америку весьма положительно. Называя римско-католическую церковь страшной, Твен кое-где противопоставляет ей церковь протестантскую, разделенную на «сорок независимых враждующих сект, как… в Соединенных Штатах». У писателя даже возникает мысль, что то «добро», которое делает церковь, «она делала бы еще лучше, если бы была разделена на много сект», то есть не была государственной церковью, подобной той, которая существовала в средние века.
Однако, вчитываясь в роман, мы начинаем ощущать, что автор его враждебен не только государственной католической церкви «артуровских» времен. Пусть в книге идет речь о средневековье — по существу, Твен то и дело атакует церковь вообще. Обычно «церковную власть, — говорит он, — прибирают к рукам корыстные люди, и она постепенно убивает человеческую свободу и парализует человеческую мысль». Писатель осуждает церковь за то, что «она проповедовала (простонародью) смирение, послушание начальству, прелесть самопожертвования; она проповедовала, — продолжает он, — (простонародью) непротивление злу; проповедовала (простонародью, одному только простонародью) терпение, нищету духа, покорность угнетателям…»
Разве только средневековая католическая церковь проповедовала (и проповедует) народу смирение и покорность угнетателям?! Живая логика жизненной правды заставила Твена сказать больше, чем он, возможно, собирался.
Та же тенденция расширять круг критикуемых явлений и от осуждения феодальных форм зла переходить к обличению порядков, характерных для буржуазной современности, сказывается и в других частях книги. Она особенно заметна там, где Твен говорит о низах государства короля Артура, о тех, кто своим трудом и кровью создавал богатства страны.
Сперва перед нами жертвы специфически феодальных устоев жизни. «Большая часть британского народа при короле Артуре, — пишет Твен, — состояла из рабов, самых настоящих; они так рабами и назывались и в знак рабства носили железные ошейники; остальные тоже, в сущности, были рабы, хотя не назывались рабами, — они воображали себя свободными людьми, и их именовали: «свободные люди». По правде говоря, вся нация в целом существовала только для того, чтобы пресмыкаться перед королем, церковью и знатью, чтобы рабски служить им, чтобы проливать за них кровь, чтобы, умирая с голоду, кормить их…»
Вот гонят толпу рабов: «…все эти люди… шли, понурив головы, и на лицах их лежала печать безнадежности». С колкой иронией Твен описывает, как Янки «дрессирует» короля, чтобы сделать его похожим на простолюдина. Король не должен забывать, что «низкорожденный человек вечно согбен под бременем горьких забот», что он унижен, уныл, обесчеловечен, что он — покорный раб.
Твен пишет о крепостных феодальных времен. Нет, конечно, ничего удивительного в том, что он порою перебрасывает мостик от средневековья к рабовладельческому Югу США середины XIX века. В романе проводится параллель между положением крестьян в Артуровом государстве и жизнью негров-невольников в родной стране писателя.
Но беспокойное сердце Твена заставляет его идти дальше. В романе неожиданно возникают ссылки на жизнь людей наемного труда в Соединенных Штатах конца XIX столетия, и читатель обнаруживает нечто общее в судьбах подданных короля Артура и современных американских рабочих.
В сцене, где Янки учит короля, как ему сделаться похожим на обыкновенного простолюдина, герой романа дает совет Артуру думать о… всяких бедах. «Вообразите себе, — говорит он, — что вы опутаны долгами, что вас мучают беспощадные кредиторы; вы безработный — ну, скажем, вы — кузнец, и вас выгнали со службы; ваша жена больна, а дети ваши плачут, потому что им хочется есть…»
Безработные в стране короля Артура?! Нет, Твен вспоминает здесь, конечно, о муках рабочих в его собственной стране.
В другом месте Янки вдруг принимается обсуждать проблему «заработной платы». «Человек неопытный и не любящий размышлять, — декларирует он, — обычно склонен измерять благосостояние или нужду того или иного народа размером средней заработной платы… А между тем… важна не та сумма, которую вы получаете, а то, что вы можете на нее приобрести, и только этим определяется, высока или низка ваша заработная плата в действительности».
И здесь у Твена идет речь об Америке.
Передовые люди США сразу это поняли. Художник Дэн Бирд, сочувствовавший социалистическим идеям, в своих иллюстрациях для книги дал почувствовать, что объектом сатиры являются не только аристократы VI века, но и современные захватчики земель, грабители и эксплуататоры. Ф. Фонер установил, что рабочая пресса конца прошлого века перепечатывала большие куски из «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».
Особенной популярностью среди американских пролетариев пользовалась глава «Политическая экономия шестого века», связь которой с современностью была вполне очевидной.
Свое отрицательное отношение к церкви, даже к религии вообще, писатель во многом унаследовал от мыслителей прошлого, в частности от лучших деятелей эпохи Просвещения в Америке. Но для того чтобы увидеть черты общности в положении низов при феодализме и в буржуазной Америке, Твен должен был многому научиться у современности.
Дыхание американской жизни конца века, развертывавшейся тогда классовой борьбы дает себя чувствовать как в отдельных эпизодах романа, так и в общей его идейной направленности.
Нет сомнений в том, что автору «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» были близки позиции просветителей XVIII века не только в вопросах религии. Твен, подобно просветителям, не задумывался над тем, какие реальные условия жизни сделали возможным и даже необходимым — на определенном историческом этапе — существование феодализма. Для него, как и для представителей литературы Просвещения, средневековье — это прежде всего символ человеческой неразумности, глупости, темноты. Королевство Артура — это королевство взрослых детей. Рыцари собираются вокруг прославленного Круглого стола, и Твен отмечает, что «мозгов в этой огромной детской не хватило бы и на то, чтоб насадить их на рыболовный крючок для приманки; но мозги в подобном обществе и не нужны, — напротив, они… пожалуй, сделали бы невозможным самое его существование».
Иногда в романе возникает мысль, что для изменения жизни на новый лад необходимы главным образом просвещение и технический прогресс. Введите чистоплотность, образование и «свободу», думает Янки, и церковь начнет «разваливаться на куски»; а когда к тому же получит развитие современная техника, исчезнут последние преграды на пути создания хорошей жизни для народа.
Однако писатель, говоривший о необходимости «Восстания» (с большой буквы) против церкви и государства, не может удовлетвориться таким представлением о путях перехода от старых порядков к новым. На многих страницах романа «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Твен признает необходимость насильственного свержения негодных устоев жизни.
История отношения Твена к революционной борьбе масс в определенной степени служит зеркалом эволюции его мировоззрения. С детства будущий писатель был воспитан в духе преклонения перед революционным подвигом основателей американской республики. Позднее он осознал, хотя и далеко не сразу, прогрессивность позиции Севера в войне против рабовладельческого Юга. И все же, достигнув творческой зрелости уже в условиях победы в США капиталистического уклада, Твен, как и многие его буржуазные соотечественники, на протяжении долгого времени склонен был скептически относиться к революционной борьбе трудящихся.
События периода Парижской коммуны внесли в душу Твена долго не выветривавшийся страх перед революционными действиями народа. Особенно ясно это сказалось в книге «Пешком по Европе», в которой Твен с издевкой изображает французов, поднявшихся против Людовика XVI.
Прошло шесть-семь лет. В «Рыцарях труда» — новой династии» писатель снова вспоминает французских революционеров. В речи уже не чувствуется столь отрицательное отношение к революционному народу Франции, как в книге «Пешком по Европе», — Твен признает, что массы были взбешены «тысячелетним разгулом невообразимого деспотизма». Но все же он ссылается на французскую революцию прежде всего для того, чтобы показать, что и народ, получивший власть, использует ее для подавления противостоящих ему сил.
Проходит еще два-три года. Это были именно те годы, когда в США развернулись в невиданных масштабах классовые бои, полиция расстреливала рабочих, были казнены некоторые руководители стачечного движения.
И вот в книге о Янки Твен не только не позволяет себе скептических замечаний о революционных массах, но прямо выступает сторонником революционной борьбы против угнетателей. Он славит «навеки памятную и благословенную» французскую революцию, которая «одной кровавой волной» смыла тысячелетие мерзостей «и взыскала древний долг — полкапли крови за каждую бочку ее, выжатую медленными пытками из народа в течение тысячелетия неправды, позора и мук, каких не сыскать и в аду».
В конце концов гимн во славу революционной борьбы становится идейным стержнем романа.
Подобно его собрату по американской литературе — Уолту Уитмену, Твен вступает в прямую полемику с буржуазными идеологами в США, которые, позабыв об опыте американской войны за независимость, лицемерно осуждают революционеров Франции за пролитие крови.
«Нужно помнить и не забывать, — говорится в книге о Янки, — что было два «царства террора»; во время одного — убийства совершались в горячке страстей, во время другого — хладнокровно и обдуманно; одно длилось несколько месяцев, другое — тысячу лет; одно стоило жизни десятку тысяч человек, другое — сотне миллионов. Но нас почему-то ужасает первый, наименьший, так сказать, минутный террор, а между тем что такое ужас мгновенной смерти под топором по сравнению с медленным умиранием в течение всей жизни от голода, холода, оскорблений, жестокости и сердечной муки? Что такое мгновенная смерть от молнии по сравнению с медленной смертью на костре? Все жертвы того красного террора, по поводу которых нас так усердно учили проливать слезы и ужасаться, могли бы поместиться на одном городском кладбище; но вся Франция не могла бы вместить жертв того древнего и подлинного террора, несказанно более горького и страшного; однако никто никогда не учил нас понимать весь ужас его и трепетать от жалости к его жертвам».
Твен настойчиво утверждает, что «еще ни один народ не купил себе свободы приятными рассуждениями и моральными доводами». Он ссылается при этом на «исторический закон».
И снова чувствуется, что писатель имеет в виду не только борьбу за свободу, развернувшуюся в стране короля Артура. Недаром он воспринял с радостью одобрительное отношение Гоуэлса к тому, что писал о французской революции. В письме Гоуэлсу от 22 сентября 1889 года есть такое многозначительное добавление: