ТОНЕНЬКИЕ НИТОЧКИ БОЛЬШОГО КЛУБКА 2 страница
– Не представляю, о каком оружии идёт речь, но верю вам, что это действительно нечто исключительное…с невинным видом заметил Генрих.
Бертгольд оглянулся, хотя отлично знал, что в ресторане нет никого посторонних. Снизив голос до шёпота, он пояснил:
– Это такая штука, при которой одна батарея, находясь в лесах Баварии, спокойно и методично может разрушать Лондон. Прочитав на лице Генриха искреннее удивление, Бертгольд рассмеялся.
– Да, да, мой милый! Летающие снаряды! Люди сидят под Берлином и по радио управляют ими. С помощью этих снарядов мы заставим капитулировать всех наших врагов… То, о чём я тебе сейчас сказал, понятно, тайна – её не должны знать даже самые близкие твои друзья.
– У меня их почти нет, майн фатер! Генерал погрозил вилкой.
– А молодая француженка в Сен‑Реми? Думаешь, не знаю?
– Она интересовалась цветами, а не оружием. Как и всякая молодая девушка… К тому же она погибла несколько дней назад.
– Погибла? Как?
– Сбила машина…
Если б Бертгольд в этот момент не склонился над тарелкой, он бы заметил, как побледнел его будущий зять, увидав на лице своего названного отца многозначительную улыбку.
– Ну что ж, выпьем за упокой её души! – Бертгольд залпом выпил вино. Генрих прикоснулся к своему бокалу.
– Вы до сих пор только расспрашивали меня, майн фатер, – и ничего не объяснили. Почему вы так неожиданно оказались во Франции?
– Новая обстановка требует и новых форм работы. А у нас олухов в СС хоть отбавляй. Нянчатся с этими маки, месяцами держат заложников, а их надо пачками расстреливать и вешать на глазах у населения. Вот и приходится самому ездить, вправлять мозги. Заеду в Париж, а оттуда прямо домой. Буду ждать от тебя нового адреса. В Северной Италии у меня есть друзья, с которыми я хотел бы тебя познакомить. Погоди, где, ты говоришь, будет стоять твоя дивизия?
– В Кастель ла Фонте…
– Кастель ла Фонте?.. Именно там у меня есть хороший знакомый и очень влиятельный человек. Если граф Рамони сейчас не в Риме, а у себя в замке, – ты сможешь с ним познакомиться. Я сейчас напишу ему несколько слов. Бертгольд вынул блокнот и написал записку.
– С Рамони познакомься обязательно. Тебе покажется, что он находится вне партии и политики, а на самом деле граф один из руководителей движения чернорубашечников. Мы его очень ценим.
За десертом Бертгольд вновь вернулся к разговору о событиях на фронте. Он ещё раз подчеркнул, что возлагает большие надежды на новое оружие, но советовал Генриху быть готовым ко всему и соответственно обстановке строить планы на будущее. На прощанье Бертгольд напомнил:
– Учти, Генрих, что бы ни случилось, мы с тобой должны встретить будущее как люди предусмотрительные и рассудительные. Сократи расходы, береги каждый доллар. Возможно, вам всем придётся переехать в Швейцарию, тогда наши сбережения очень пригодятся. «Ещё одна крыса, собирающаяся бежать с корабля»,отметил про себя Генрих.
Прощаясь, будущий зять и тесть обнялись, расцеловались. Бертгольд, как всегда, в последнюю минуту расчувствовался:
– Береги себя и не только от партизанских пуль, но и от итальянок. Они, говорят, хороши. О француженке, будь уверен, я Лоре не скажу ни слова. Все мы грешные! Греши, но знай меру, ведь тебя ждёт молодая жена.
Бертгольд с охраной уехал первый. Генриху пришлось подождать, пока позавтракает Курт. И снова машина понеслась на юг.
ПЕРЕД НОВЫМИ ЗАДАНИЯМИ
В городок Кастель ла Фонте Генрих прибыл под вечер. Солнце уже скрылось за горами – лишь на снежной вершине Гранд‑Парадиссо задержались его золотисто‑розовые лучи. Ниже гору окутывало плотное кольцо туч. Казалось, они рассекали её пополам, и вершина, подобно венцу, который поддерживают невидимые руки, свободно плавала в воздухе.
Гранд‑Парадиссо словно замыкала кольцо гор, со всех сторон окруживших большую буйно зелёную долину, разделённую на две равные части лентой неширокой, но бурной горной речки… Лишь вблизи городка река смиряла бег и, чем дальше, тем тише несла свои чистые, прозрачные как хрусталь воды.
Стояла та предвечерняя тишина, когда даже лёгонький ветерок не коснётся деревьев, словно боясь нарушить тот удивительный, царящий в природе покой, который, бывает только в конце лета по вечерам, после жаркого и ещё длинного августовского дня.
И как диссонанс, как напоминание о войне – о том, что бомбы и снаряды убивают людей, разрушают города и села, как нечто чужеродное и поэтому особенно бросающееся в глаза, дорогу у самого въезда в городок перекрывал длинный шлагбаум. Расписанный белыми и чёрными полосами, он казался траурным знаком по тишине в мире.
А рядом, как отвратительный прыщ на теле природы, расположился бетонированный бункер. Метрах в пятидесяти – второй, за ним – третий, четвёртый, пятый… Живописный городок, который ещё так недавно привлекал своей прелестью тысячи людей, приезжавших сюда отдохнуть и подышать прозрачным, пьянящим воздухом, усилиями тоже людей, но других, превратился в своеобразную крепость, так не гармонирующую со всем окружающим.
По улицам городка, слонялись озабоченные солдаты вооружённые, в наглухо застёгнутых мундирах, вспотевшие, пыльные. Иногда встречались и чернорубашечники. Казалось, в городке не осталось ни одного штатского человека.
Штаб дивизии разместился на центральной улице, в помещении бывшей гостиницы. Разыскав кабинет Лютца, Генрих постучал.
– Войдите, – донёсся до него из‑за закрытой двери хорошо знакомый и сейчас немного сердитый голос.
– Герр гауптман, разрешите обратиться? – шутя откозырял Генрих.
– Наконец! – вскочил с места Лютц. – Как я соскучился по тебе, неутомимый путешественник!
После длительного пожатия рук, взаимных приветствий, вопросов о здоровье, обычных после разлуки, офицеры коротко рассказали друг другу, что произошло с каждым из них за это время. Ни один из них не произносил имени Моники, словно боясь коснуться этой темы. Наконец Генрих не выдержал.
– Ты ничего больше мне не скажешь, кроме того, что написал? – тихо спросил он Лютца.
– Все мои попытки узнать, кому принадлежала сбившая её машина, оказались тщетными. Миллер провёл расследование, но оно, по его словам, не дало никаких результатов… На похоронах я был вместе с Кубисом. Мне до боли стало обидно, когда он положил на могилу венок от тебя. Хоронили её перед заходом солнца, и мне на какую‑то долю секунды показалось, что руки Кубиса красны от крови.
Генрих поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на снежную вершину Гранд‑Парадиссо. Лютц не решался нарушить молчание.
– Герр Гольдринг? – послышался голос генерала.
Генрих оглянулся. Эверс стоял на пороге своего кабинета уже в фуражке. Очевидно, он собрался уходить.
– Яволь, герр генерал, десять минут, как прибыл из Парижа.
– Зайдите ко мне!
Не снимая фуражки, генерал сел на своё обычное место у письменного стола и движением руки указал своему офицеру по особым поручениям стул напротив.
– Что вы привезли мне от моего друга из Парижа? Генрих повторил слова Гундера.
Если первая фраза о здоровье Гундера явно понравилась генералу, то вторая, о климате в Северной Италии, который может хорошо повлиять на самочувствие Эверса, вызвала совершенно иную реакцию.
– Людям всегда кажется хорошо там, где их нет, раздражённо заметил он и поднялся. – Очень благодарен, герр лейтенант. Ну, а теперь отдыхайте, завтра придётся приниматься за работу, у нас теперь её хватает. Лютц ждал, пока Генрих закончил разговор с генералом.
– А как дела с квартирой? – спросил Генрих, когда они остались вдвоём.
– Очень плохо, как и все здесь. Хотел что‑нибудь тебе подыскать, но ничего приличного найти не сумел. Сегодня переночуешь у меня, а завтра сам что‑нибудь поглядишь. Лютц жил на третьем этаже того же дома, где находился штаб.
– Мы здесь живём по‑походному, – пояснил гауптман, приготовляя на краешке стола незатейливый ужин. Со временем все уладится, но пока питаемся как придётся и где придётся… Если ты не устал, можно пойти в замок, его хозяин, граф Рамони, очень радушный, гостеприимный человек.
– Граф Рамони? Он здесь?
– Ты его знаешь? – удивился Лютц.
– Знать не знаю, но у меня есть к нему рекомендательное письмо от Бертгольда. Это его старый знакомый.
– Так это же совершенно замечательно! Граф приглашал меня поселиться у него в замке, но я отказался – пришлось бы далеко ходить. У тебя же машина и ты сможешь жить у него.
– Ты так говоришь, словно уверен, что граф пригласит и меня?
– Если этого не сделает граф, так наверняка сделает его племянница Мария‑Луиза.
– Что она собой представляет?
– Увидишь сам! Должен только предупредить, что молодая племянница графа страшно тоскует в этом, как она говорит, богом забытом уголке. Она считает, что всевышний, создавая землю, позабыл создать в Кастель ла Фонте модные магазины, театры, оперу, весёлые кабаре, не послал сюда даже пристойного падре, которому можно было бы поверять свои грехи.
– А у неё много грехов?
– Мне кажется, значительно больше, чем положено молодой вдове, которая ещё не сняла траур. Так думаю не я один, а и все наши офицеры, привлёкшие внимание молодой графини.
– Ого! Выходит таких счастливчиков несколько! Может быть, и ты в их числе?
– Меня она придерживает в резерве, с её точки зрения, я очень старомоден в отношениях с дамами. Да ну её к чёрту! Нам надо поговорить с тобой о делах более важных, чем эта великосветская потаскуха. Прежде всего я хотел бы предостеречь тебя от присущего тебе легкомыслия, благодаря которому ты всегда сталкиваешься с опасностью там, где её можно избежать. Не обижайся и не спорь. Дело в том, что нам досталось крайне плохое наследство. До нас здесь стояла дивизия СС. Ну, а ты ведь сам знаешь – там, где стоят эсэсовцы, население или на кладбище или в партизанах. И партизаны здесь значительно активнее, чем во Франции. Единственное наше счастье, что между собой они разобщены.
– Как это?
– Они не действуют единым фронтом, а много сил тратят на разногласия между собой. Среди них есть националисты, демократы, христиане, гарибальдийцы – да всех не перечесть. Самые ожесточённые – гарибальдийцы. Это в большинстве коммунисты, и дерутся они, как черти. Об этом тебя проинформирует лучше, чем я, твой приятель Миллер. Или этот Кубис. Такая сволочь, я тебе скажу!
– Ты это только узнал?
– Я ему никогда не симпатизировал, а теперь просто ненавижу!
– Почему?
– Поскольку борьба с партизанами значительно усилилась, у нас есть здесь свой дивизионный госпиталь, а в госпитале главный врач Матини…
– Итальянец? – удивился Генрих. Он знал, что занимать такую должность в немецкой армии мог только немец.
– Итальянец он только по отцу, а мать у него чистокровная арийка. По всей вероятности, при назначении его главным врачом госпиталя это учли. К тому же он первоклассный хирург. Так вот, между этим Матини, – он очень симпатичный человек, ты сам в этом убедишься, когда с ним познакомишься, – и Кубисом идёт настоящая война.
– Так ведь вы же здесь без году неделя!
– Первое столкновение произошло, как только мы приехали. Кубис потребовал у Матини морфий, а тот категорически отказал. С этого началось.
– Воображаю, как взбеленился Кубис!
– Но ты не представляешь, к чему он прибегнул, чтобы отомстить Матини! Такая низость, такая мерзость… На это способен только гестаповец! Зная, что Матини очень мягкий и гуманный человек, – ведь он и морфий отказался дать из чисто гуманных соображений, – Кубис начал вызывать его к себе в кабинет во время допросов, даже потребовал, чтобы доктор проводил какие‑то опыты над арестованными. Матини, конечно, категорически отказался, и теперь Кубис ест его поедом, угрожает, шантажирует…
– Действительно, тварь! Но ты не волнуйся, я привёз этого морфия вдоволь. Пусть Кубис отравляется – одним мерзавцем на свете будет меньше. А когда у него появится морфий, он станет снисходительнее и к Матини… Ну, а Миллер как себя чувствует?
– Он за что‑то получил благодарность от твоего отца из Берлина. Теперь ждёт повышения в чине и крест. Стал ещё нахальнее. Правда, с тобой он всегда держится в рамках. А знаешь, какое у нас нововведение с лёгкой руки Миллера? Возьми телефон, погляди.
Генрих пододвинул аппарат и увидел прикреплённый к нему трафарет: «Враг подслушивает!»
Лютц рассказал, что такие напоминания висят теперь на каждом шагу, телефонные разговоры строго конспирируются, каждый работник штаба имеет тут позывные: генерал – «дядя», начальник штаба – «папа», Лютц – «жених», Миллер – «монах», Кубис – «падре».
Раздевшись и погасив свет, Карл и Генрих ещё долго разговаривали, лёжа один на кровати, другой на диване.
А в это время Кубис метался по всему городку в поисках Гольдринга, о приезде которого узнал от Курта, случайно встретив того на улице. Надежда, что барон выполнил своё обещание и привёз драгоценные ампулы, словно влила в Кубиса силы, вывела его из прострации. Но кого бы он не спрашивал, никто не мог сказать, где остановился обер‑лейтенант. Лишь поздно ночью Кубис догадался позвонить Лютцу, тот сердито ответил, что у него никого нет и попросил не мешать спать.
Но Кубис всё‑таки пришёл к гауптману, как только рассвело. Собственно говоря, не пришёл, а приплёлся. Он еле передвигал ноги. Ни с кем не здороваясь, тяжело дыша, Кубис упал на стул. Руки его дрожали, обычно бледное лицо приобрело синюшный оттенок, набрякшие веки почти закрывали глаза.
Поняв, почему ранний гость в таком состоянии Генрих, не говоря ни слова, протянул ему две небольшие ампулы. Глаза Кубиса радостно блеснули. Он схватил ампулы, вынул из кармана маленькую коробочку со шприцем, наполнил его и уверенным движением ввёл себе морфий. Минут пять Кубис сидел с закрытыми глазами, закинув голову на спинку кресла. Но вот синюшный оттенок начал медленно исчезать с лица, руки перестали дрожать, в глазах, зажглись огоньки, на губах появилась улыбка.
– Барон! До вашего приезда я не верил, что на этой земле существуют ангелы‑хранители, но сегодня убедился: они есть, и вы – первый! Не знаю, чем вас отблагодарю. Разве тем, что днём и ночью буду молиться о вас, когда сброшу этот мундир и снова надену сутану.
– Если партизаны не отправят нас на тот свет раньше, чем вы смените пистолет на крест! – сердито бросил Лютц.
– Сейчас я ввёл себе такую дозу оптимизма, что бодро гляжу в будущее, – Кубис вскочил с кресла, заходил по комнате. – Эх, гауптман, если б вы знали, как приятно воскресать из мёртвых! Какое пьянящее наслаждение снова чувствовать пульсацию крови во всех сосудах, а в теле живое биение каждой жилочки. Вы никогда не узнаете, что за роскошь такая внезапная смена самочувствия. Минуту назад умирать, а теперь чувствовать, что весь мир подчинён тебе, создан для тебя!
– Я очень рад, что не узнаю! Мне противно это противоестественное возбуждение.
– Какая разница, искусственное или естественное! Было б хорошее настроение, а как его достичь, это уже второстепенный вопрос. Способы не играют роли. Важны последствия. Барон, вы привезли много этого чудодейственного эликсира?
– На первое время хватит!
– А когда вы передадите его мне?
– Я не сделаю такой глупости, а буду выдавать вам порциями. Вы злоупотребляете наркотиками. Начали с одной ампулы. Теперь уже две‑три. Вначале вводили под кожу, теперь прямо в вену. И я никогда не видел вас в таком состоянии, как сегодня. Было бы не по‑дружески потакать вам.
– О барон, я знаю, что сердце у вас доброе, а рука щедрая. Поэтому спокойно гляжу в будущее. Но ещё одну ампулу вы мне дайте сейчас. Чтобы я не бегал за вами, словно щенок, разыскивающий утерянный след, как было в эту ночь.
– Ну, ради встречи, возьмите ещё одну!
– Я же говорил, что у вас доброе сердце! Жаль, что мне надо спешить, а то бы я пропел в честь вашего приезда серенаду на итальянский манер. Вот эту, например!
Насвистывая неаполитанскую песенку, Кубис скрылся за дверью; теперь он был оживлён, весел и совсем не похож на того полумертвеца, который недавно ввалился в комнату.
– Не понимаю я тебя, Генрих! Ну зачем тебе этот негодяй, негодяй даже среди гестаповцев? – недовольно спросил Лютц.
– Для коллекции, – полушутя, полусерьёзно ответил Генрих.
Весь день пришлось напряжённо поработать в штабе. В дивизию только что прибыло значительное пополнение, и Эверс поручил Гольдрингу разобраться в бумагах нового офицерского состава.
– Что это за особая команда майора Штенгеля? – спросил Генрих Лютца, рассматривая одну из анкет.
– А чёрт его знает! Майора я и в глаза не видал! Эта команда входила в состав эсэсовской дивизии, стоявшей до нас в Кастель ла Фонте. Она охраняет какой‑то объект. О нём известно лишь генералу, начальнику штаба и Миллеру. Когда я спросил у генерала об этом Штенгеле, он намекнул мне, чтобы мы с тобой как можно меньше интересовались майором.
– Ну и чёрт с ним! – равнодушно согласился Гольдринг. Но анкету майора прочитал особенно внимательно. Одно то, что Штенгель имел шесть высших наград, свидетельствовало о его особых заслугах перед фатерландом.
Вечером, закончив работу, Генрих и Лютц поехали к графу Рамони. Лютц ещё днём позвонил Марии‑Луизе и получил приглашение приехать в семь часов вечера.
Замок был расположен в километре от городка, на высокой скале, которая, словно одинокий страж, высилась возле ущелья, как бы охраняя вход в долину.
Лютца в замке хорошо знали, охрана, состоявшая из двух чернорубашечников, пропустила машину в ворота без задержки.
У парадного подъезда под небольшим портиком с колоннами стоял ещё один чернорубашечник.
– А граф, очевидно, не очень спокойно чувствует себя на собственной родине? – насмешливо заметил Генрих. Гляди какая охрана.
– Я никак не разберусь во взаимоотношениях итальянцев и во всём том, что здесь происходит. Официально граф не занимает никакого поста и, кажется, не принадлежит ни к какой партии, по крайней мере так он мне заявил. А тем временем его оберегают от гарибальдийцев, как важную персону.
По широким мраморным ступеням гости в сопровождении слуг поднялись на второй этаж и, свернув налево, очутились в большой комнате, напоминавшей картинную галерею. Кроме удобных кресел и небольших столиков, никакой другой мебели в комнате не было. Стены сплошь были увешаны картинами.
– Граф увлекается живописью и, кажется, разбирается в ней, – начал было объяснять Лютц, но, услышав шум, доносившийся из коридора, умолк.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась трехколесная коляска, которую подталкивал сзади здоровенный лакей. В коляске, откинувшись на подушки, сидел граф Рамони. Это был старик того преклонного возраста, когда человеку с одинаковым правом можно дать и семьдесят, и восемьдесят, и девяносто лет, настолько старость стёрла границы между десятилетиями. Его длинные узловатые пальцы бессильно лежали на клетчатом пледе, голова, как только он попробовал сесть ровнее, качнулась и свесилась вперёд, словно старческая шея не в силах была вынести её тяжести. Странное впечатление производило лицо графа, покрытое множеством больших и мелких морщинок, рассекающих его во всех направлениях. А среди этого подвижного и изменчивого лабиринта морщин, как два стержня на которых держалось все это кружево, чернели круглые без ресниц глаза графа. Вопреки живым гримасам лица, вопреки словам, слетавшим с губ, они одни застыли в нерушимом спокойствии и напоминали два уголька, которые вот‑вот померкнут. Лютц и Гольдринг вытянулись, как при появлении начальства.
– Синьоры, рад вас приветствовать у себя в замке, церемонно провозгласил граф по немецки.
– Синьор, я рад видеть вас в добром здравии, – так же церемонно ответил Лютц, – и разрешите представить вам моего друга, барона фон Гольдринга. Генрих поклонился.
– Мой названный отец, генерал‑майор Бертгольд, просил передать вам самые лучшие пожелания! Впрочем, он, должно быть, сам пишет об этом! Генрих протянул запечатанный конверт. Граф быстро пробежал глазами письмо.
– Это прекрасно! Это просто прекрасно, что случай привёл ко мне в замок сына Вильгельма Бертгольда. Лет десять назад у нас с ним было столько общих дел. Когда вы прибыли, барон?
– Если я явился к вам сегодня, то мог прибыть только вчера. Я не разрешил бы себе даже на день отложить такой приятный визит.
– Молодость даёт право на невнимание к нам, старикам, и я тем более ценю вашу любезность. Где вы остановились, барон?
– Пока пользуюсь гостеприимством гауптмана Лютца, но надеюсь, что…
– Вряд ли вы найдёте что‑либо приличное в нашем городишке. Я бы чувствовал себя в неоплатном долгу перед генерал‑майором Бертгольдом, если б его сын не нашёл пристанища в моём замке. И моя племянница Мария‑Луиза тоже. Сейчас мы пройдём к ней, она вам это подтвердит.
Граф сделал движение рукой, слуга молча покатил коляску к двери. Гольдринг и Лютц последовали за нею и свернули в широкий коридор, ведущий, в правое крыло замка.
– Предупредите графиню, что у нас гости, – приказал граф горничной, которая распахнула перед ними дверь одной из многочисленных комнат.
Но Мария‑Луиза появилась не скоро. До её прихода старый граф успел поведать офицерам историю нескольких картин, украшавших стены голубой, затянутой шёлком комнаты. Здесь висели полотна новейших художников, но даже после пояснений хозяина трудно было понять их смысл. Да, граф, как видно, и сам не очень разбирался в этой живописи, объяснения давал путаные и часто не мог скрыть иронических ноток, звучавших в голосе.
– Я не поклонник всех этих «измов» в искусстве, – наконец признался Рамони. – Но графиня, как все женщины, не хочет отставать от моды. Вот, кстати, и она сама.
В комнату вошла высокая худощавая женщина лет тридцати. На ней было чёрное узкое платье с длинными пышными рукавами из прозрачной ткани. Переступая порог, женщина подняла руки, чтобы поправить причёску, и лёгкая чёрная кисея свесилась с плеч, словно два крыла. Очевидно, покрой платья был рассчитан на такой эффект. Впрочем, как и поза графини. Мария‑Луиза нарочно задержала руки у головы, прищуренными зеленоватыми глазами рассматривая присутствующих.
И в выражении лица графини, и в самих его чертах было тоже что‑то неестественное: к удлинённому овалу лица никак не шли наведённые, ровные, как шнурочек, брови и увеличенные с помощью помады губы.
– Это очень мило с вашей стороны, синьор Лютц, что вы привели к нам барона! – певучим голосом проговорила Мария‑Луиза и бесцеремонным взглядом окинула Генриха с головы до ног.
– Тем более, дитя, что барон – сын моего старого знакомого, – прибавил граф Рамони.
– Надеюсь, милый дядя, ты догадался предложить барону остановиться у нас?
– Я затем и привёл гостей сюда, чтобы ты подтвердила моё приглашение.
– Я его не только подтверждаю, а очень прошу барона не отказывать мне и дяде! Да, да, ибо… простите мне мою откровенность, вы к ней потом привыкнете – приглашая вас в замок, я учитываю не только ваши, но и свои интересы!
– Не догадываюсь, чем могу служить, но заранее радуюсь, если это так.
– У нас тут очень неспокойно, барон, а мы так одиноки! Иногда даже страшно становится. Да, да, в нашей благословенной Италии дошло уже до того, что на собственной земле, в собственном замке приходится дрожать по ночам от страха.
– Как всякая женщина, ты, Мария, преувеличиваешь мы за надёжными стенами! И если немного лучше организовать охрану… Как офицер, барон, вы бы могли нам в этом помочь.
– Я с радостью проинструктирую охрану и если нужно, то и усилю её.
– Буду вам, синьор Гольдринг, очень признателен.
– И это все, чем я смогу служить вам, синьора?
– Я пригласила вас быть моим рыцарем. Разве этого мало? Ведь обязанности рыцаря не ограничены, – Мария‑Луиза многозначительно подчеркнула последние слова.
Графа Рамони, очевидно, утомил разговор – он снова откинул голову на подушку. Заметив это, Генрих и Лютц поднялись.
– Простите, граф, что мы отняли у вас столько времени, – извинился Генрих.
– О, что вы! Это я должен просить у вас прощенья за свою слабость. Она лишает меня возможности подольше побыть в таком приятном обществе. Оставляю гостей на тебя, Мария! Покажешь барону его комнаты. Прошу, барон, чувствовать себя, как дома! А вас, синьор Лютц, надеюсь теперь чаще видеть у себя в замке! Граф попрощался кивком головы, и лакей покатил его коляску к двери.
– Как мы теперь поступим, синьоры, поужинаем или раньше осмотрим будущие покои барона? – спросила Мария‑Луиза, когда они остались втроём.
– Я думаю, что лучше покончить с делами, – заметил Лютц.
– Синьор Лютц, вы как всегда рационалистичны и деловиты! – насмешливо бросила Мария‑Луиза.
– Наоборот, чересчур романтичен! Я не хочу портить вкус чудесного вина, каким угощают в замке, мыслью о такой прозаической вещи, как осмотр апартаментов.
– А это можно объединить! Я прикажу подать ужин в кабинет барона, и мы отпразднуем новоселье.
Мария‑Луиза позвонила и тихо отдала распоряжения горничной. Потом повела гостей на свою половину, в левое крыло.
– Здесь живу я, а эти четыре комнаты отдаются в полное ваше распоряжение, барон: кабинет, библиотека, спальня и гостиная. Обращаю ваше внимание ещё на одно удобство: эта половина имеет отдельный чёрный ход в парк. Вы можете приходить и уходить, не попадаясь мне на глаза.
– В таком случае, боюсь, что я никогда не буду пользоваться чёрным ходом!
Мария‑Луиза бросила долгий взгляд на Генриха, потом таким же окинула Лютца. Она явно кокетничала с офицерами, и во время ужина. Генрих с ужасом подумал, что его обязанности рыцаря графини будут не столь уж лёгкими, как он надеялся.
На следующее утро Курт перевёз вещи обер‑лейтенанта в замок, но Генрих в этот день не видел ни хозяина, ни хозяйки – он вернулся к себе лишь поздно вечером.
Не прикоснувшись к ужину, который ему любезно прислала Мария‑Луиза, Генрих быстро разделся и лёг в кровать, надеясь, что сон принесёт ему необходимое забытьё, отгонит тяжёлые мысли, которые после сегодняшней встречи с Миллером целый день не давали ему покоя. Но забытьё, как и сон, не приходило; Генрих гасил и вновь зажигал ночник, который мягким голубым светом заливал все вокруг, сдвигал и раздвигал роскошный полог кровати, ложился на спину, поворачивался на бок, даже натягивал одеяло на голову, как любил делать в детстве, но все раздражало, все мешало, все только ещё больше будоражило нервы.
Из головы не выходил приказ, прочитанный сегодня. В приказе главнокомандующий немецкими войсками в Италии генерал фельдмаршал Кессельринг почти дословно излагал уже знакомый Генриху план расправы с местным населением, который ещё летом составил Бертгольд. Текст отдельных абзацев совпадал с тем, что предлагал Бертгольд. И в первом и во втором говорилось: «Всюду, где есть данные о наличии партизанских групп, надо арестовывать соответствующее количество населения данного района и в случае акта насилия, учинённого партизанами, этих людей расстреливать».
Генрих даже помнил фразу, произнесённую Бертгольдом, когда он прочитал ему этот абзац:
– Были бы заложники, а повод для расстрела всегда найдёт любой фельдфебель!
Итак, план Бертгольда принят и вступил в действие. Возможно, сейчас, когда он, Генрих, лежит на этой широченной постели, утопая в пуховиках, на его родине горят приднепровские села, города, гибнут тысячи людей.
И здесь, в этом мирном уголке Италии, тоже прольётся кровь невинных. Прольётся у него на глазах, в его присутствии! И он ничем не сможет помочь, ничем не сможет предотвратить тех репрессий, к которым собирается прибегнуть Миллер по приказу Кессельринга. Поскорее бы уж получить весточку от «антиквара», пусть даже с самым сложным заданием.
Какой мертвенный свет отбрасывает этот голубой фонарь! Может быть, зажечь люстру и немного почитать, пока усталость возьмёт своё? Генрих приподнимается на локте, и взгляд его падает на огромную картину, висящую на противоположной стене. Протянутая к изголовью рука нажимает на выключатель, комнату заливает яркий свет. Теперь можно, даже не поднимаясь с кровати, хорошо разглядеть картину. На огромном полотне художник, вероятно, запечатлел один из эпизодов Варфоломеевской ночи. Большая каменная стена дома, на которой дрожат отблески невидимого глазу пожара. У самой стены, в луже крови, старик с перерезанным горлом. Его застывшие, остекленевшие глаза с мёртвым равнодушием взирают на Генриха. Возле старика стоит гигант с оголённой грудью. Левой рукой он схватил за косу молодую женщину, отвернув её голову назад, а правую, с большим окровавленным ножом, занёс над нею. Женщина прижимает к груди маленького голенького ребёнка, очевидно выхваченного прямо из тёплой постельки. В глазах матери ужас, мольба, нечеловеческое страдание. Она вся напряглась, старается повернуться к убийце боком, чтобы защитить ребёнка. В глазах палача огонь фанатизма, звериной жестокости.
Генрих долго не может оторвать взгляда от картины. Ему вдруг кажется, что все фигуры на полотне оживают. Дрожат руки женщины, защищающей ребёнка, заносит нож убийца… Нет, это не нож, а штык от винтовки – длинный, острый, окровавленный. И на убийце генеральский эсэсовский мундир. И лицо… лицо… аккуратно прилизанные волосы, подстриженные усики… Так ведь это же Бертгольд!
Немедленно снять картину! Так недалеко и до галлюцинаций. Генрих вскакивает на ноги и нечаянно опрокидывает графин с водой.