ТОНЕНЬКИЕ НИТОЧКИ БОЛЬШОГО КЛУБКА 4 страница
Курт отвёз Матини в Кастель ла Фонте и вернулся оттуда с удочками и другим рыболовным снаряжением; все это по поручению обер‑лейтенанта он купил в местных магазинах.
Вечером пришёл Лютц. Ещё раз выслушав рассказ Генриха о разговоре с Миллером, он долго ходил по комнате из угла в угол. Потом сел рядом с Генрихом на диван и, обхватив его рукой за плечи, повернул лицом к себе.
– Послушай, Генрих, прежде чем начать разговор о том, как поступить с Миллером, я хотел бы спросить тебя: кто я для, тебя, друг или обычный знакомый?
– Если во всей немецкой армии и найдётся человек, с которым мне всегда приятно беседовать, так это гауптман Карл Лютц, в дружбе которого я не сомневаюсь.
– Тогда на правах друга я хочу возобновить тот разговор, который мы с тобой не раз начинали, но так и не закончили…
– Я тебя внимательно выслушаю и, если смогу, отвечу.
– Видишь ли, меня по временам поражает твоё поведение. Ты воспитанный, культурный и, мне кажется, гуманный человек. Ну на кой чёрт ты дружишь с Миллером и Кубисом? Зачем тебе нужно было в Сен‑Реми рыскать по горам в погоне за несчастным французом, который спасал свою жизнь? Зачем ты, полюбив такую девушку, как Моника, обручился с дочерью Бертгольда? Пойми, я спрашиваю не из простого любопытства, меня это мучит, временами просто угнетает.
Как бы дорого заплатил Генрих за право на простую человеческую откровенность. Он верил Лютцу, уважал его за доброе сердце, был уверен в его дружбе. И при всём этом не мог даже намекнуть на то, что руководило всеми его поступками.
– Карл, ты задал мне столько вопросов, что я даже растерялся. И вот, когда ты собрал все вместе, я сам себе удивляюсь. Очевидно, во мне есть авантюристическая жилка, она‑то и заставляет меня играть с огнём. Но, даю тебе слово, хочешь, поклянусь – ничего бесчестного я не сделал и надеюсь, никогда не сделаю. Если ты мне веришь, то принимай меня таким, каков я есть. Могу прибавить, что мне было бы очень больно потерять твою дружбу.
– Но как же ты мыслишь свои отношения с Лорой Бертгольд?
– Клянусь тебе, моей женой она никогда не будет! Конечно, вышло глупо: Бертгольд просто подцепил меня на крючок. Встретив Монику, я сгоряча хотел сопротивляться, но потом решил до конца войны оставить все, как есть. Бертгольд человек мстительный, и он бы отомстил мне. Но, повторяю, моей женой Лора никогда не будет!
– Конечно, до конца войны лучше оставить все, как есть. Тут ты прав. С моего сердца упал один камень, лежавший на нём. Но остался самый тяжёлый: что ты думаешь делать с Миллером? Предупреждаю, если ты не убьёшь его, это сделаю я! И не только за Монику, а и за ту беременную женщину, которую он расстрелял, и за всю невинную кровь, которую он пролил! Одно время я хотел пустить себе пулю в лоб, потом решил использовать её лучше.
– Лютц, неужели ты думаешь, что я прощу ему смерть Моники?
– Тогда сделаем это вместе!
НОВЫЕ ДРУЗЬЯ, НОВЫЕ ВРАГИ
– Гершафтен! – обратился Эверс к присутствующим, когда Лютц доложил ему, что все вызванные на совещание в сборе. – Вчера вечером я прибыл из штаба командования нашей группы и приказал собрать вас, чтобы ознакомить с обстановкой, сложившейся в Северной Италии. Само собой понятно: то, что вы услышите от меня, должно остаться тайной для солдат. Их обязанность выполнять ваши приказы, а не вмешиваться в великие дела. А дела таковы, что заставили меня собрать вас. Вы знаете, что с того времени, как войска фельдмаршала Роммеля покинули африканский материк, англо‑американцы стали активны. Они захватили остров Пантеллерию, между Африкой и Сицилией. Уже тогда наше командование было удивлено поведением итальянских войск. Пантеллерия – крепость, построенная по всем правилам современной фортификационной науки. Она могла выдержать длительную осаду. Однако итальянский гарнизон сдался после первой же бомбардировки, хотя укрепления не были повреждены, а у гарнизона было всего двое раненых. Ропот возмущения пробежал по залу.
– Через месяц после этого англо‑американцы атаковали остров Сицилию. И в то время как наши небольшие силы, находившиеся там, вели ожесточённые бои с седьмой американской и восьмой английской армиями, итальянские войска поспешно отступили, вынудив и нас оставить остров, ибо соотношение сил после их отступления резко изменилось в пользу противника.
– И всё же, – продолжал Эверс, – не было никаких оснований думать, что англо‑американские войска ворвутся в Северную Италию через Мессинский пролив.
Неожиданное известие взволновало присутствующих. Генерал сделал небольшую паузу и продолжал:
– В районе Таранто‑Бриндизи, в провинции Апулия, противник высадил большой воздушный десант. В этом районе наших войск не было, а итальянские гарнизоны, дезорганизованные приказом Бадольо о капитуляции, не оказали ни малейшего сопротивления и сложили оружие. Восьмая английская армия через Мессинский пролив вторглась в Калабрию, а пятая американская армия высадилась в бухте Салерно. Сейчас обе армии – английская и американская – соединились и отрезали юг Италии. Их упорное желание продвинуться на север сдерживают шесть наших дивизий. На ту часть итальянской армии, которая не подчинилась или не успела подчиниться приказу Бадольо, надежды нет. Итак, вся тяжесть войны на территории Италии ложится на наши плечи. Фюрер приказал во что бы то ни стало задержать продвижение англо‑американских войск и не пропускать их на север дальше укреплённой линии в бассейне рек Гарильяно – Сангро, пересекающей территорию Италии в ста двадцати километрах южнее Рима. Генерал подошёл к карте и показал укреплённую линию.
– Наших войск в Италии немного, да и использовать их полностью на фронтах мы не можем, часть людей надо держать в резерве на случай, если англо‑американцы попробуют высадить десант на Атлантическом побережье. А, по данным нашей разведки, именно там они готовят крупную операцию. Сейчас в Англию стягиваются войска и много техники. В августе в Квебеке состоялось совещание руководителей правительств Англии и Америки, на котором решено провести высадку на севере Франции. Эта операция получила название «Оверлорд». Уже назначен главнокомандующий – американский генерал Эйзенхауэр. Для осуществления операции решено использовать дивизии, бывшие в Африке. Теперь они начали войну на территории Италии. Для нас это удобно тем, что, начав войну в Италии, англо‑американцы не смогут в скором времени открыть фронт во Франции. Без африканских армий, связанных операциями здесь, у союзников не хватит сил для осуществления операции «Оверлорд».
– Англо‑американцы используют благоприятную для них обстановку: ведь наши основные силы прикованы к Восточному фронту, там сейчас идут ожесточённые бои. Как известно, наше наступление в районе так называемой Орловско‑Курской дуги, к сожалению, не имело успеха. Наше верховное командование решило пойти на дальнейшее сокращение Восточного фронта, чтобы накопить резервы для будущего сокрушительного удара, рассчитанного на окончательный разгром врага. Согласно приказу командования наши войска отошли на правый берег Днепра, создали там мощный оборонительный рубеж и готовятся к большому наступлению весной будущего года. Преодолеть такую естественную водную преграду, как Днепр, и выбить наши войска, из надднепровских укреплений большевики не смогут.
– Воспользовавшись тем, что наша авиация прикована к Восточному фронту, англо‑американские варвары начали жесточайшую бомбардировку территории фатерланда с воздуха. Противник надеется ошеломить нас, но он не учёл, что его злодеяния ожесточат наших солдат, укрепят их волю к борьбе и победе. А победа придёт – фюрер заявил, что Германия сейчас куёт новое грозное оружие, с помощью которого мы в пух и прах разобьём всех наших врагов.
В связи с этим на нас с вами тоже возложено ответственное задание: мы должны немедленно осуществить одну операцию, осуществить быстро, решительно. Командующий нашими войсками генерал‑фельдмаршал Кессельринг приказал нам в трехдневный срок обезоружить всю итальянскую армию. Позже мы создадим отряды добровольцев из желающих служить нам, а остальные, неустойчивые элементы, будут в качестве пленных отправлены в лагеря и на наши заводы. Каждая дивизия проводит операцию в вверенном ей районе. Нам отведён этот, – Эверс показал на карте. – Все итальянские гарнизоны, расположенные в нём, должны быть обезоружены и взяты под стражу. Эверс опустился в кресло и, уже сидя, закончил:
– Вот и все. Теперь, гершафтен, расходитесь и спокойно выполняйте ваши обязанности. Прошу остаться командиров полков и начальников штабов, оберста Кунста и вас Лютц.
Генрих ушёл с совещания в радостном возбуждении было похоже, что корабль пылает со всех сторон. Интересно, как воспримет известие о капитуляции Матини? Ведь события, разворачивающиеся в Италии, касаются и его. Надо зайти в госпиталь…
Но в госпитале Гольдрингу сказали, что главврач с полчаса назад куда‑то выехал.
Надеясь застать Матини у себя дома, Генрих поспешил в замок. На такой визит доктора он мог рассчитывать; между ним и Матини за последний месяц установились по‑настоящему дружеские отношения. Его новый приятель часто приходил без предупреждения, иногда просто для того, чтобы выспаться: главврач жил при госпитале, и его часто будили по ночам.
Простота и искренность поведения Матини очень нравились Генриху. С доктором не надо было соблюдать правил этикета, если хотелось отдохнуть и помолчать. Иногда, они целые вечера просиживали молча – один на диване, с книгой в руках, другой – возле письменного стола – просматривая газеты или тоже читая книгу. А бывало, что, увлечённые разговором или спором, они вспоминали о сне, когда за окнами начинало сереть.
В те вечера, когда к ним присоединялся Лютц, споры становились особенно острыми – все трое одинаково ненавидели войну, но совершенно по‑разному представляли причины, её породившие, и будущее человечества.
Честный, но инертный Лютц болезненно переживал события, но воспринимал их с покорностью обречённого. Он не верил в возможность какой‑либо борьбы со злом, порождённым, как он считал, самой природой людей. Более склонный к философским обобщениям, Матини учитывал влияние социальных сил на историческое развитие общества, но не надеялся на какие‑либо существенные изменения в ближайшем будущем, ибо прогресс он понимал как очень медленное поступательное движение, медленную эволюцию. Генрих, не решаясь откровенно высказывать свои мысли, всё же старался доказать обоим ошибочность их взглядов.
Матини, как и думал Генрих, был у него – он лежал на диване и сладко спал.
– Мартин, слышишь, Мартин! – тихонько позвал Генрих. Ему и жаль было будить гостя и нетерпелось сообщить важную новость. – Поднимайся немедленно, а то оболью водой. Матини вскочил на ноги и рассмеялся.
– Я слышал, как ты вошёл, но лень было даже глаза открыть, очень уж трудна была прошлая ночь.
– Я не стал бы будить тебя, но, понимаешь, такое исключительное событие, как капитуляция Италии…
– Что?
Генрих подробно изложил то, что рассказал Эверс на совещании. По мере того как он рассказывал, лицо Матини светлело, по нему расплывалась радостная улыбка.
– А теперь приготовься выслушать неприятное: на протяжении трех дней приказано обезоружить всю итальянскую армию, – закончил Генрих. Матини побледнел.
– Ты думаешь, эти события могут коснуться тебя?
– Могут демобилизовать, правда, меня это не волнует, но приготовиться надо. Придётся идти.
– Возьми мою машину. Курт, отвези синьора Матини в госпиталь, – крикнул Генрих, приоткрыв дверь кабинета.
– Я буду очень признателен тебе, если ты разрешишь мне проехать ещё в одно место километров за пять от Кастель ла Фонте.
– Хоть за десять. Мне машина сегодня не нужна. Если скоро освободишься – приезжай сюда, только не буди, если я буду спать. Завтра, вероятно, предстоит хлопотливый денёк.
– Не думаю, чтобы я сегодня освободился рано!
Телефонный звонок разбудил Генриха на рассвете.
– Немедленно к «королю»! – послышался голос Лютца.
Вчера, по приказу штаба корпуса, были изменены все позывные офицеров штаба, и отныне генерал назывался «королём».
– В чём дело? – спросил Генрих Лютца, прибыв через четверть часа в штаб.
– Погоди! – почему‑то шёпотом ответил тот и быстро пошёл в кабинет генерала.
Пробыл он там довольно долго. Из кабинета доносились телефонные звонки, громкие, сердитые восклицания генерала.
– Герр Гольдринг, – выглянув из‑за двери, наконец, позвал Лютц.
В кабинете, кроме генерала и его адъютанта, был также начальник штаба оберст Кунст.
– Фон Гольдринг, берите двух автоматчиков и как можно быстрее поезжайте в Пармо, узнайте, как там у них дела. Оттуда заедете в Шатель‑Дельфино. Прикажите немедленно наладить связь с дивизией.
– Простите, генерал, что именно я должен узнать?
– Как что! Разве вы ничего не знаете? – воскликнул Кунст.
– Я не успел проинформировать фон Гольдринга, бросил Лютц. Начальник штаба, как всегда отрубая одну фразу от другой, пояснил:
– Я буду краток: дело обстоит так – о разоружении стало известно итальянским войскам; некоторые из них восстали, часть бежала в горы, связь с полками прервана, есть сведения, что в некоторых местах между нашими частями и итальянцами идут бои. Понятно?
– Яволь! Разрешите выполнять?
– Не теряя ни минуты! Немедленно!
Прямо из штаба Генрих в сопровождении двух автоматчиков и Курта, сидевшего за рулём, помчался в Пармо. Через полчаса он уже прибыл в штаб полка.
– Передайте генералу, что все итальянские гарнизоны почти полностью обезоружены, за исключением двух рот, успевших уйти в горы. Боя не было – только небольшая перестрелка. Потерь с нашей стороны нет. Связь сегодня будет налажена, – сообщил командир полка оберст Функ.
Подъезжая к Шатель‑Дельфино, Гольдринг услышал стрельбу и приказал остановить машину. Ясно доносились автоматные и пулемётные очереди.
– Ехать медленно! Автоматчикам приготовиться! Когда подъехала к самому Шатель‑Дельфино, из города выскочил мотоциклист. Генрих приказал ему остановиться.
– Что за стрельба?
– Окружённые в казармах итальянские солдаты открыли огонь по нашим.
Машина набрала скорость и въехала в городок. Стрельба не стихала. Немецкие солдаты ходили по улицам в полном вооружении, гражданского населения не было видно.
В штабе полка Генриху сообщили, что вчера вечером часть итальянских солдат – приблизительно два взвода бежала. Не поверив слухам о разоружении, большинство солдат осталось в казармах. Но когда сегодня утром немцы окружили казармы, итальянцы открыли огонь. Сейчас к ним послан парламентёр для переговоров. Если переговоры не дадут желаемых результатов, придётся прибегнуть к более решительным мерам, чтобы к вечеру обезоружить всех.
Вернувшись в Кастель ла фонте и доложив обо всём генералу, Генрих спросил Лютца, как проходит разоружение по другим районам.
– Более менее нормально. Но в горы к партизанам бежало больше батальона. А это уже сила, с которой нельзя не считаться.
– Особенно если учесть, что партизан и без этого немало, – прибавил Генрих.
Было воскресенье, но, учитывая напряжённую обстановку, Эверс приказал всем офицерам оставаться на местах. Это нарушало планы Гольдринга. Накануне он сговорился со своим новым знакомым, бароном Штенгелем, поехать к водопаду, где, как говорили, форели сами прыгают в руки, теперь поездку придётся отложить и порыбачить часик‑другой на старом месте – вблизи графского парка.
Когда Генрих спустился к водовороту возле расселины, Штенгель уже был там.
– А‑а, наконец, а я думал, что вы сегодня уже не придёте! – поздоровался он, не подавая руки и продолжая наматывать удочку. – Ну как, поедем?
– К сожалению, нет! Сегодня мы, по милости генерала, работаем, – шёпотом, как и полагается опытному рыбаку, который боится спугнуть рыбу, ответил Генрих.
– Из‑за этих проклятых макаронников? До сих пор не разоружили?
– Они немного присмирели, но обстановка ещё тревожная. Ровно в десять я должен быть в штабе.
– Тогда не тратьте времени, я и так вас опередил. Посмотрите‑ка, какие красавицы!
– О, мне всё равно за вами не угнаться!
Штенгель действительно был мастер по ловле форелей и очень этим гордился. Когда месяц назад Генрих впервые появился на берегу с удочками, майор встретил его не очень приветливо. Но молодой обер‑лейтенант с таким искренним восхищением любовался мастерством майора, а сам был так беспомощен, что Штенгелю захотелось щегольнуть.
С превосходством опытного спортсмена он объяснял обер‑лейтенанту, что форель очень осторожная рыба и не так легко попадает на удочку, что ловят её на мушку и только нахлёстом, притаившись за скалой или кустиком, иначе рыба увидит рыбака, а форель не только сильная, но, и очень хитрая рыба.
Генрих почтительно, с интересом выслушивал эти пояснения, просил разрешения поглядеть, как майор держит удочки, и вообще целиком полагался на его опыт и авторитет.
Через неделю Генрих одолел все премудрости лова и стал ещё более завзятым рыбаком, чем сам Штенгель.
Общая страсть сблизила майора и обер‑лейтенанта. Тем более что разницу в чинах уравновешивало аристократическое происхождение обоих и родственные связи фон Гольдринга с таким влиятельным человеком, как Бертгольд.
Вначале все разговоры вертелись только вокруг рыбной ловли. Потом круг их расширился, хотя оба были осторожны в своих высказываниях и не очень откровенны. Узнав, что Штенгель долгое время работал в разведке, – он вступил в войска СС после бегства из Англии, где его чуть не раскрыли за год до войны, – Генрих начал особенно внимательно следить за каждым своим словом и жестом. Да и майор Штенгель обходил острые вопросы – многолетняя служба в разведке приучила его к сдержанности, а практика показывала, что официальная точка зрения всегда самая правильная, особенно, с людьми, близкими к власть имущим.
Несмотря на такую насторожённость, майор все лучше относился к Генриху. Он даже дважды на протяжении месяца побывал у него в гостях. Правда, при этом он избегал встреч с Марией‑Луизой, не любил говорить о ней. К себе Штенгель Генриха не приглашал, ссылаясь на неуютную обстановку холостяцкой квартиры.
Сегодня Штенгель тоже начал жаловаться, что дома у него полный беспорядок; вот привезёт форель, а денщик даже не сможет как следует зажарить.
– Кстати, как с рецептом для маринада? – вдруг спросил Штенгель, вспомнив, что Генрих как‑то похвастался, что ел в Сен‑Реми чудесную маринованную форель, и пообещал достать рецепт, как он говорил, этого райского блюда.
– Я написал хозяйке гостиницы, которая меня ею угощала, но ответа ещё не получил. Да и боюсь, что рецепт мой вам не пригодится. Все равно ваш Вольф испортит и рыбу, и маринад.
– А я договорился с одним нашим инженером, у него дома умеют готовить рыбные блюда.
В кустах хрустнула веточка, послышались лёгкие шаги. Оба оглянулись и увидели, что к берегу идёт горничная из замка.
– Хорошего улова! – сказала она вместо приветствия. Графиня приказала передать вам вот это, синьор.
Горничная протянула Штенгелю маленький конверт с гербом. Майор опустил его в карман, не читая.
– У вас большая выдержка, барон, – пошутил Гольдринг, когда горничная ушла, – получить письмо от такой женщины, как Мария‑Луиза, и даже не прочитать его сразу… Ой, клюёт!.. Удочка! Удочка!
Майор, продолжая механически наматывать леску, на миг поднял глаза на Генриха, и в этот момент здоровенная форель дёрнула, потом рванулась и пошла на дно. Удилище выскользнуло из рук Штенгеля и поплыло по реке.
Кто хоть раз в жизни сидел с удочкой в руках, ожидая минуты, когда рыба клюнет, тот поймёт Штенгеля, который стремглав бросился в воду, не думая ни о чём, кроме форели, ускользающей от него.
Если бы Штенгель осторожно вошёл в воду, возможно, все окончилось бы благополучно. Но спеша спасти удочку, он прыгнул в речку и тотчас пошатнулся, поскользнувшись на обросшем мхом скользком валуне. Желая сохранить равновесие, майор попытался ухватиться за другой валун, торчащий из воды, но, промахнувшись, ударился головой о камень и упал. Быстрое течение подхватило его, перебросило через один валун, второй…
Генрих пробежал по берегу несколько шагов и, выбрав удобное место, бросился в воду наперерез телу, которое неслось на него, словно большая тяжёлая колода. Сам едва удержавшись на ногах, Генрих подхватил майора под мышки и, борясь с течением, поволок его к берегу.
Искусственное дыхание помогло. Штенгель начал дышать, но в сознание не приходил. Генрих хотел было идти в замок за помощью, но увидел бегущих вниз по тропинке горничную, а вслед за нею Курта. Девушка, поднявшись на верхнюю террасу парка, увидела, что произошло несчастье, и кликнув Курта, побежала к реке. Втроём они осторожно перенесли Штенгеля на нижнюю террасу парка, а оттуда на сделанных из одеял носилках – в комнату Генриха.
Майор не приходил в создание – не слышал, как его раздевали, укладывали в кровать, как осматривал его Матини, которого Генрих немедленно вызвал по телефону.
– Возможно сотрясение мозга! – констатировал врач и предупредил: – Малейшее движение может сейчас повредить майору, так что о перевозке пострадавшего в госпиталь не может быть и речи.
Позвонив Лютцу и рассказав о случившемся, Генрих попросил передать генералу, что он задержится возле больного, чтобы наладить соответствующий уход.
Штенгель пришёл в себя лишь часов в одиннадцать. Раскрыв глаза, он мутным взглядом обвёл комнату, ещё не понимая, где он и что с ним произошло, почему над его кроватью склонился Матини и Гольдринг. Но понемногу его взгляд начал проясняться, на лице промелькнула тень тревоги.
– Где мой мундир? – спросил он взволнованно и попробовал подняться.
– Лежите, лежите спокойно, – остановил его Матини.
– Мундир ваш сушится у камина, – успокоил его Генрих.
– А документы, документы где? – скороговоркой выпалил майор, ещё больше нервничая.
– Документы лежат рядом с вами, на столике. Не волнуйтесь, все цело, никто ничего не трогал.
– Положите мне под подушку, – едва ворочая языком от слабости, произнёс Штенгель и снова потерял сознание.
Генрих охотно выполнил просьбу майора. Документы его больше не интересовали. Ничего ценного среди них не было, если не считать невинной, на первый взгляд, бумажки – копии приказа, в котором майору Штенгелю выносилась благодарность за разработку новых мер по охране уже готовой продукции – радиоаппаратуры – во время вывоза её за пределы завода.
– Герр обер‑лейтенант, а что делать с форелью, может быть, почистить и зажарить? – спросил Курт, когда Генрих вышел в другую комнату.
– Нет, выпусти обратно в речку, – вдруг весело рассмеялся Гольдринг. Заметив удивлённый взгляд Курта, он подмигнул ему и прибавил: – Возможно, эта форель и есть та заколдованная золотая рыбка из сказки, которая так верно послужила рыбаку, выпустившему её в море.
ГЕНРИХ ДИПЛОМАТ
«Милый друг! Вы спрашиваете, как и что я предпринял для поправки своего здоровья и нашёл ли здесь хороших врачей? Очень благодарен вам за внимание, которое я расцениваю как проявление искренней дружбы. К сожалению, не могу порадовать вас хорошей весточкой: чувствую себя плохо. А самое худшее – совершенно не имею сейчас времени подумать о себе, ведь…»
Генерал перестал писать, ещё раз прочитал написанное и с раздражением захлопнул бювар. Нет, он не может сегодня ответить Гундеру! И не только потому, что нечего сказать, а и потому, что он весь поглощён другими планами. Волнения и неприятности валились и валились на генерала со всех сторон!
Они обрушились на него, как лавина, двинувшаяся с гор. И как лавина рождается из одного крохотного комочка, который, покатившись вниз, по пути увлекает все новые и новые слои снега, так зародышем катастрофы стал для немецкой армии приказ о разоружении итальянцев. Вступив в действие, этот приказ тотчас же оброс массой неприятностей и осложнений. Началось с того, что не все части итальянской армии ему подчинились: одни остались на местах, но отказались сложить оружие, пришлось оцепить казармы и обезоружить солдат силой, другие просто бежали в горы, и так беглецов в районе расположения дивизии оказалось немало – около батальона.
Понимая всю опасность положения, генерал Эверс действовал решительно и оперативно разоружив итальянцев, он не выпустил их из казарм, а приказал охранять ещё более строго, пока не закончится вербовка добровольцев и не будут сформированы новые итальянские части, преданные общему делу. Казалось бы, мера разумная. Но и это привело к неожиданным осложнениям. Увидев пулемёты, дулами обращённые к казармам, где, словно арестованные, содержались итальянские солдаты и офицеры, местное население возмутилось и даже попробовало силой освободить своих соотечественников. Попытки эти правда, потерпели неудачу, но они могли повториться, а на помощь населению рано или поздно придут партизаны, и тогда…
Глотнув крепкого, уже остывшего чая, генерал Эверс поморщился и сильно нажал на кнопку электрического звонка.
– Горячего, крепкого, с лимоном! – приказал он денщику и, поднявшись с места, прошёлся по комнате.
Вот опять немеют ноги, и грудь, как в тисках. Не повезло ему в Кастель ла Фонте! Именно теперь, когда он должен быть в форме, силы начали изменять генералу. Появилась слабость в ногах, раздражительность. Может быть, он злоупотребляет крепким чаем? Надо посоветоваться с врачом. Говорят, главный хирург Матини хорошо разбирается и в нервных болезнях. Но все это потом. Никакие лекарства, никакой режим не помогут ему, пока он не покончит с вербовкой добровольцев и не добьётся хотя бы относительного спокойствия в районе расположения дивизии. Эверсу надо сформировать две дивизии добровольцев «Монте‑Роза» и «Гранд‑Парадиссо». Но пока есть только эти пышные названия, а солдат, как ни горько в этом признаваться, нет. А при создавшихся условиях даже такие плохие вояки, как итальянцы, очень пригодились бы. Все заметнее становится нехватка людских резервов для пополнения обескровленных армий.
Да, солдат фатерланду явно не хватает! Достаточно взглянуть на пополнение, недавно прибывшее к Миллеру. Раньше в войска СС брали только тех, у кого рост был не ниже ста семидесяти двух сантиметров, а теперь прибыли какие‑то карлики – сто шестьдесят пять сантиметров. Это грань, ниже которой катиться некуда. Да разве дело только в росте? А возраст? Новые мобилизации приводят в армию все больше и больше желторотых юнцов, которых даже юношами не назовёшь или престарелых белобилетников, у которых зачастую есть уже внуки. Попробуй повоюй с такими солдатами, когда все их мысли дома, с теми, кого они покинули. Здесь уже нечего рассчитывать на положенные перед атаками порции шнапса, которые раньше бросали людей под пулемётный огонь. Быстро проглотив свою порцию, такой солдат начнёт молиться богу и креститься, прежде чем высунуть голову из окопа.
А тем временем колоссальный Восточный фронт перемалывает все новые и новые немецкие дивизии, требует свежих пополнений.
Генерал Эверс тяжело вздохнул. Он понимал, что ответственен за то, что немецкие части, так нужные фронту, приходится использовать для поддержания порядка в тылу и охраны расположенных здесь военных объектов. Для этой цели можно было бы использовать дивизии итальянских добровольцев, сформировать которые ему поручено. «Монте‑Роза», «Гранд‑Парадиссо»– эти громкие названия преследуют Эверса, словно жужжание назойливой мухи, даже когда он старается думать о чём‑либо другом, нежели вербовка добровольцев. А сегодня эти слова особенно раздражают его. Перед уходом генерала из штаба Лютц вручил ему очередную сводку о ходе вербовки добровольцев на протяжении дня и при этом так поморщился, что Эверс понял – перелома нет.
Вспомнив, что он так и не заглянул в эти сведения, генерал подошёл к столу и раскрыл портфель. Конечно, перелом не наступил. Даже, наоборот, небольшой спад. Вчера завербовалось 150 человек, а сегодня – 120. Особенно плохо на участке, где расположен сто семнадцатый полк оберста Функа…
Этот Функ просто болван! Никакого представления о дипломатии. Для него все, не арийцы, люди второго сорта, с которыми нужно разговаривать только языком приказов. Он считает ниже своего достоинства прибегать к пропаганде, и вот результат – на его участке ни один итальянский солдат не подал рапорта о своём желании взять оружие и воевать на стороне немцев. Нет, этот грубый солдафон не пригоден для тонкой дипломатической работы. Единственная надежда теперь на графа Рамони, которого Эверсу посоветовали использовать как человека умного, хитрого и к тому же неплохого оратора. Сегодня, немедленно же надо ехать к Рамони!
Граф принял генерала очень приветливо, но на его предложение согласился не сразу.
– Не стану от вас скрывать, – сказал он Эверсу. – я не хотел бы заниматься политической деятельностью и, признаюсь вам откровенно, рисковать не только своим благосостоянием, а и жизнью. До сих пор мне удавалось, оставаясь в тени, влиять на события издалека…
– Простите, граф, но уже одно то, что вас охраняют чернорубашечники, так сказать, приоткрыло забрало, за которым вы до сих пор скрывали своё лицо.
– Но, согласитесь, немощный старик и одинокая женщина могли прибегнуть к услугам чернорубашечников как к обычной охране, независимо от того, к какой партии они принадлежат.