Итак,поехали: так что же такое КВН? 1 страница

 

Четыре источника и составные части (немного теории)

 

Если вам показалось, что все прочитанное раньше - это голая "теория", и давно бы уже надо начать смеяться, то вы жестоко ошиблись. Это все была боль­шей частью "история", которая по отношению к практике является штукой зани­мательной, но необязательной. А теория как раз начнется только сейчас. И вот это как раз - штука обязательная, но, увы, далеко не всегда занимательная. Так что держитесь!

Вам остается утешаться разве тем, что теоретических источников и состав­ных частей мы тоже насчитали всего четыре. Зато каких!

 

Ее величество ШУТКА

Не пошутишь - не поедешь...

 

Как ни странно, далеко не каждый, кто начинает играть в КВН, понимает, что лежит в его основе. КВН (как мы уже говорили) довольно часто используют просто как форму соревнования, а жанр, в котором выступают команды, довольно часто тяготеет к старику-СТЭМу. Это, разумеется, никому не возбраняется, однако, неплохо, все-таки осознавать, что "настоящий" КВН отличается от СТЭМа приблизительно как опера от оперетты. В оперетте драматург создает условия, в которых сценические герои могут запеть. В опере - вообще не разго­варивают. Точно также в СТЭМе задается ситуация, в которой можно сказать шутку, а в KBНе - ничего, кроме шуток, нельзя ни говорить, ни петь, ни показы­вать.

Шутка для КВНа - первооснова и абсолют. Шутка, понимаемая как само­стоятельная смешная фраза, как самая миниатюрная ячейка юмора, которая только может существовать. В КВНе ее чаще называют "репризой", которую в этом случае надо не путать с репризой цирковой или эстрадной, представляю­щей собой, как и в СТЭМе, смешную сценку.

Итак, - шутки, шутки и только шутки. Все остальное - только их обрам­ление. И КВНовский зритель, хотим мы этого или не хотим, чувствуя это, вос­принимает любое выступление дискретно: от шутки - к шутке. И члены жюри инстинктивно ставят крестики в своих блокнотах, отмечая "болты", на которых зрители попадали с кресел. И как бы вы хорошо не играли на сцене, как бы пре­красно не пели и как бы здорово не танцевали, если вы за 5 минут не сказали 20 приличных шуток - выигрыша вам не видать.

Вот почему КВН - такой трудоемкий жанр, сравнить который можно, по­жалуй, только с неким интеллектуальным цирком. Ведь придумать хорошую шутку неимоверно сложно. А КВНовский сценарий должен представлять собой сплошной "репризный ряд".

Поэтому попробуем разобраться в сакраментальном вопросе "Что же та­кое шутка?" Только помните: "шутка - штука серьезная". И потому поговорить придется о довольно серьезных вещах.

Держитесь!

 

Почему смеетесь?

 

- Интересно, как из таких болванов, как мы, получается такой мудрый народ, как наш?

"Запорожье-Кривой Рог-Транзит "

 

Самое поразительное в юморе - это его способность стареть. И это его старение, пожалуй, наиболее убедительно из всех культурных первоисточников доказывает, что человечество, таки-да, развивается.

Комедии Аристофана и Менандра, над которыми ухохатывались древние греки, нынче с точки зрения смешного вызывают легкое недоумение. Герои Сервантеса и Рабле могут вызвать понимающую улыбку, но ни в коем случае не безотчетный смех. Но это еще "цветочки", если перейти от литературы к зрели­щу. Цирки, в которых гладиаторы бились насмерть то и дело оглашались взры­вами смеха. Римлянам это казалось смешным! По сравнению с этим развлечени­ем средневековые Арлекины, вызывавшие бурную радость зрителей, через слово колотя Пьеро бычьим пузырем по башке, - большой шаг вперед.

Но все это - "дела давно минувших дней". А что вы скажете, услышав анекдот, скажем, 50-летней давности? Ничего вы не скажете. Скорее всего, вы скажете, что его уже слышали, но странно, что он про председателя колхоза, а не про "нового русского". Да и вообще, какой-то он плоский и вымученный. (Тут, правда, есть одно "но" - хороший артист может "реанимировать" юмор прошлого, но только одним способом: превратив его в юмор настоящего. Как? - Чуть позже вы поймете!)

А пока давайте разберемся, в чем же причина столь быстрого старения столь дорогого интеллектуального продукта? Вообще говоря - причины три: по­теря новизны умозаключения, потеря бытовой актуальности и, наконец, измене­ние со временем самого метода создания шутки. Надеемся, что пока еще никто ничего не понял, хотя, в принципе, мы все уже сказали. Тогда есть повод пого­ворить поподробнее. И начнем, как ни странно, с последнего - с метода.

Те, кто считает, что цивилизация (как, впрочем, и всякий отдельный че­ловек) во всех отношениях развивается от простого - к сложному, правы ровно наполовину. Дело в том, что за исключением периода первоначального развития усложняется только процесс "производства" чего бы то ни было, а вот процесс "употребления" наоборот - становится все проще и проще.

Литература здесь является лишь частным случаем любой технологии. Ге­те сказал, что в начале жизни человек пишет плохо и сложно, потом начинает писать сложно, но хорошо, и лишь потом - хорошо и просто. Вообще говоря, эту мысль можно интерполировать в самое детство, где человек пишет "просто и плохо". И тогда уже окончательно все сойдется.

Вы никогда не задумывались, почему детский (и даже подростковый) юмор раздражает взрослых? По двум причинам - он груб и конкретен. Ребенок, не понимая еще того, что делает кому-то неприятно, может ударить приятеля по голове или отобрать у него игрушку, а потом сказать: "Я пошутил!" Улавливаете аналогию с Арлекином? А ведь для него это действительно шутка! Потому что самыйпервый метод создания шутки для человека и человечества заключается просто в организации непредсказуемой, неожиданной, необычной ситуации. И все! Гладиатор неожиданно ранил соперника, клоун совершенно не по делу дал партнеру по башке, ребенок вдруг отобрал игрушку, - это шутка! И думаете, вы не способны засмеяться ни над чем подобным? А знаменитый "торт в физионо­мию"? А ставшее притчей во языцех "нет ничего более смешного, чем показ на сцене голой задницы"?

Просто современному взрослому человеку развитое умение сочувство­вать не позволяет искренно смеяться над чужой физической болью. А над чужим стыдом - позволяет! Правда, тоже не всем. У кого-то умение сочувствовать раз­вито настолько, что не допускает смеха ни над каким насилием над личностью.

Правда, тоже не всегда. Во время ВеликойОтечественной Войны самые что ни на есть интеллигентные люди искренне смеялись над эпизодами, связанными с физическим уничтожением солдат противника.

И все же человечество, а вместе с ним и его юмор, слава Богу, развивает­ся от "простого к сложному" - от грубости к изяществу. С одной стороны это развитие привело от создания ради смеха "необычной ситуации", непосредст­венно чреватой неприятностями для ее участников, - к театрализации, к "невсамделишному" ее разыгрыванию, и, наконец, просто к литературному опи­санию. А с другой стороны - от смеха над конкретной личностью человечество пришло к смеху над личностью предполагаемой и, наконец, к смеху над самим методом словесного описания ситуации, тоестьострословием.

И все же за тысячелетия человеческая сущность не изменилась. Да, мы научились ценить тонкость формулировок, но вовсе не потеряли способность воспринимать мир наивно. И потому разыгрывание ситуации по-прежнему вы­зывает у нас больший смех, чем просто ее описание. И нет ничего более смеш­ного, чем та же необычная ситуация, случившаяся в жизни!

Ну а теперь попробуем разобраться в самом понятии "необычная ситуа­ция". Для ребенка - она можетбыть практически любой. Покажите ему новую погремушку и он будет не просто радоваться, - он будет смеяться! Потом он станет старше и станет смеяться от того, что впервые пошел, залез на дерево, словом - сделал (или увидел) что-то необычное. Но с каждым днем необычного в жизни для него будет становиться все меньше. И для того, чтобы заставить за­смеяться взрослого, придется уже, скорее всего, ситуацию специально подстро­ить или придумать.

Понятно,что придумать абсолютно новую ситуацию для взрослого и дос­таточно начитанного человека неимоверно сложно! Скорее всего, она будет со­стоять из некоего набора вполне стандартных, но поставленных в нелогичный ряд. И тогда получится классическая "комедия ошибок", примеров которых столь много у Шекспира, Гольдони или Лопе де Вега.Да и современная коме­диография так или иначе использует этот прием. Второй универсальный метод - придумывание необычных героев (как правило с какими-то гипертрофирован­ными качествами), которые с точки зрения нормальной логики будут неадекват­но вести себя в любой вполне обычной ситуации. Тут уж за примерами далеко ходитьсовсем не надо: так придуманы практически все комедийные персонажи от Гаргантюа до Остапа Бендера. Одно плохо: оба этих приема - прерогатива больших литературных и драматургических форм, поскольку требуют времени для развития ситуации и образа. А КВН, как мы уже говорили искусство крайне динамичное, и, главное, любая его драматургия все равно строится из самых ма­лых кирпичиков юмора - реприз.

Однако, есть достаточно универсальный способ построения необычной ситуации и на этот случай. Мы назовем его инверсией, хотя КВНщики чаще на­зывают его "перевертышем" (впрочем, как правило, это касается лишь частно­го случая инверсии).

Так вот, в общем случае инверсия - это подмена одного образца ситуа­ции другим или наложение двух образцов. (Во! Ажв пот ударило от наукооб­разности формулировки! Ну да ладно, - будем выпутываться. Как обычно бывает в таких случаях, сложные слова означают довольно простые вещи.)

Классическим примером инверсии является басня. Эзоп говорит о "Лисе и винограде", Крылов о "Вороне и лисице", а мы понимаем, что речь идет о со­вершенно естественной и абсолютно вечной ситуации конфликта человеческого тщеславия и лести. Но главное для нас, что инверсия в более или менее откры­той форме заключена в любом анекдоте и в любой репризе. Мы специально не будем здесь приводить иллюстраций, чтобы вы сами вспомнили любой (!) при­мер и попытались в нем разобраться. И обязательно окажется, что в анекдоте, скажем, меняются местами по сравнению с жизнью"новый русский" и "старый лох", а зять ведет себя с родной тещей как с военным противником.

Самым очевидным образцом инверсии как раз и является классический КВНовский "перевертыш". Чаще всего он делается так: во всем известном эпи­зоде из фильма или телепередачи подменяются герои, и всем знакомые слова приобретают совершенно новый смысл. Как, к примеру, в знаменитой пародии "Махачкалинских бродяг" (полуфинал 1996 г.) на телепередачу "Я сама", где мужчины жаловались на женщин. Или в следующем эпизоде из "Джентльменов удачи", преобразованном командой ХАЙ (полуфинал 1995 г.) в философию КВНщика:

- Ой, Федька! Сколько лет, сколько зим! Ну, ты как?

- Да я нормально! Президент банка. Офис новый строю. Ты-то как, Се­рега?

- Да...

- КВНщик он...

- Это не смешно, дядя!

- Зато правда! Иди, Федя... (Уходит)

- Ну зачем ты так при Федьке? Он, вон, видишь какой!

- Да ладно тебе, подумаешь, банкир! Что у него за жизнь? Машина, дача с бассейном...А у тебя? Пошутил - выпил - в Харьков! Пошутил - выпил - в Харьков! Романтика!

Грандиозным антиисторическим перевертышем было домашнее задание команды НГУ (полуфинал 1991 г.), в котором ситуация Октябрьского переворо­та 1917 года была опущена до архибытового уровня.

ЛЕНИН (с замотанной щекой): Я как вышел на улицу, как посмотрел на пре­дельное обнищание народных масс, так у меня челюсть и отпала!

КРАСНОАРМЕЕЦ: Который тут из вас Ленин? Скажите: " Зимний взяли". С него - бутылка!

Итак, инверсия - основа любой смешной ситуации. И все же, как ни странно, она, в свою очередь, является лишь частным случаем некоего всеобще­го метода создания шутки. Поскольку, как мы уже выяснили, в определенный момент люди научились смеяться уже не просто над ситуацией а над описанием ситуации. Собственно, в этот момент и появилась литературная шутка!

Когда мы говорим, что юмор развивается от создания необычной ситуа­ции к его словесному описанию, то надо иметь в виду, что на протяжении последних четырех тысячелетий это развитие проявляется не в виде последова­тельных замещений одного вида шутки другим, а в качестве некоего "градиента". Все зависит ведь от уровня культуры общества и его способности получать от смеха не только, так сказать, физиологическое, но и эстетическое наслаждение. А общество - всегда неоднородно. Поэтому, с одной стороны, и нынче можно наверняка найти людей, способных посмеяться над боем гладиа­торов (и этот факт, хотим мы того или не хотим, необходимо учитывать коме­диографам). А с другой стороны, литературная шутка появилась, по сути, во всей своей теоретической полноте уже на заре появления литературы как тако­вой. Мы, правда, уже говорили, что шутки эти сегодня вовсе не так смешны (или не смешны вовсе!) Но это уже совсем другой вопрос, на который нам еще пред­стоит ответить. А пока давайте копнем поглубже.

В знаменитой комедии Аристофана "Облака" глупый Стрепсиад кричит философу Сократу, который требует, чтобы тот встал с постели и вышел из до­му:

- Не могу! Меня не отпускают клопы!

(Не напоминает ли современный детский анекдот "про дистрофиков"?)

А вот, скажем, аристофановская же Лисистрата говорит старику, который грубо пытается вытрясти на нее уголь из котелка, - говорит, между прочим, изящно, по-женски опрокидывая на него ведро воды:

- Сколько грязи на тебе! Получай баню!

А потом еще и:

- Полить еще? Может, вырастешь?

Нельзя не привести в качестве образца и хотя бы одну из миниатюр Плу­тарха из "Изречений спартанцев, царей и полководцев":

Анталкид увидел, как один софист объявил о своем намерении произне­сти похвальную речь Гераклу, и удивленно спросил:

- А разве Геракла кто-нибудь ругал?

Или, наконец, выражение Катона Старшего, несколько более тяжеловес­ное, как, впрочем, и положено для римлянина:

Тяжелая задача - говорить с желудком, у которого нет ушей.

Что ж, хватит пока примеров, потому что пришла пора заняться страшно­ватой работой по препарированию шутки, чтобы понять, почему же она смешна.

Проще всего со Стрепсиадом. Это просто яркий пример того, что наша с вами "необычная ситуация" и даже конкретная в данном случае "инверсия" вполне может не разыгрываться, а только описываться. Ведь само по себе требо­вание к лентяю встать с постели, согласитесь, вполне реально!

Теперь - Лисистрата. Ситуация, разыгрываемая в начале комедии, если помните, - необычна уже сама по себе: женщины, решившие не спать с мужья­ми, пока они не прекратят войну, идут занимать храм, в котором хранится золо­то Афин, а старики решают их туда не пустить. Но смешны и сами фразы Лисистраты! За счет чего? - За счет двойного значения слов, то есть каламбура! В первой фразе имеется в виду нравственная грязь, которую женщина смывает реальной водой. Во второй - многозначность слова "полить" позволяет ей уподо­бить человека растению, причем человека старого, который расти, разумеется, вообще не будет.

Почему же этот каламбур вызывает смех? Да потому что он в данном случае как бы описывает одновременно две ситуации: одну обычную, а вторую - нет!

(Только сразу же оговоримся - смех вызывает не сам по себе каламбур, а лишь ситуация, которую он описывает! И сам по себе - он только способ описа­ния. Не верите - пожалуйста!

Я дара даром не отдам вам!

Каламбур? Каламбур! Ну и чего? Ну и ничего!)

Пока нам все, так или иначе, удавалось сводить к знакомой уже "необычной ситуации". Но вот случай с Анталкидом нам этого не позволит. По­тому что ситуация для тех времен описана вполне стандартная. А необычен - выход из ситуации. Причем, в данном случае - этим выходом служит неожи­данная фраза. И фразе этой всякий КВНщик обязан отвесить глубокий поклон, поскольку она - один из первых анекдотов, созданных человечеством! И с тех самых пор система построения анекдота не изменилась! Это - по-прежнему, обычная и даже стандартная ситуация с неожиданным выходом, которым почти всегда (во всяком случае, в современной русской традиции) служит оригиналь­ная фраза персонажа.

Наконец, фраза Катона, - это уже просто фраза. Потому что конкретной ситуации в этом выражении вообще нет, как и в любом подобном выражении, которое, как известно, называется афоризм. Это просто констатация общеизве­стного явления, факта, который в переводе с образного языка литературы звучит так: "Трудно говорить с сытым человеком, который не умеет слушать". Это, кстати говоря, тоже афоризм, но что тут смешного?

Собственно, ответ уже был. И ответ этот - в слове "образ". Катон низво­дит свой персонаж до необычного образа отдельно существующего желудка, для которого, кстати, отсутствие ушей вполне естественно в связи с отсутствием го­ловы вообще.

Строго говоря, и в предыдущих примерах никакой реальной и даже ра­зыгрываемой ситуации не было - были необычные образы ситуаций. Так что, нам волей-неволей придется расширить нашу методику создания шутки. Впро­чем, существует термин, который объединяет и необычную ситуацию, и не­обычный выход из нее, и необычную фразу и необычный образ - это парадокс. Да, да, да! В основе любой шутки обязательно лежит парадокс, то есть сопоставление несопоставимого! Именно этот факт можно считать первым и ос­новным законом юмора.

Осталось еще, правда, выяснить, в какой момент происходит это самое "сопоставление несопоставимого"?

Заметим, что каждая шутка состоит из двух более или менее самостоя­тельных частей. Это, по сути, тезис и антитезис. Сократ требует встать с по­стели, а Стрепсиад признается, кто его не пускает. Лисистрата, впрочем, все го­ворит самостоятельно, но фразы ее состоят из двух предложений, между кото­рыми и проскакивает молния несоответствия. Разбивка на тезис и антитезис у Катона неочевидна только на первый взгляд за счет придаточного предложения. Позволим себе слегка "подправить" классика:

Тяжелая задача - говорить с желудком. Особенно когда у него нет ушей.

Теперь, кажется, понятно.

Непонятно другое. Нас, кажется, учили, что если есть тезис и антитезис, то должен быть и синтез. Так вот, господа, - синтеза не будет! Точнее, он, ко­нечно, будет, но только в голове у читателя или зрителя. В этом-то и состоит "кайф" понимания шутки - в самостоятельном синтезе!

Зато природа шутки позволяет добавить второй антитезис. Так что если бы Катон Старший сочинял для древнегреческого КВНа, он, возможно, написал бы так:

- Тяжелая задача - говорить с желудком.

- Особенно, когда у него нет ушей.

- А у тебя - рта.

(С точки зрения исторической правды надо было бы "препарировать" шутки древних греков не по Гегелю, а по Аристотелю. Тогда структура шутки формулировалась бы как несколько "посылок" без "заключения", то есть как "оборванный силлогизм". Но такие верные приверженцы классической филосо­фии, как КВНщики, разумеется не могут засорять свой язык столь отвлеченной терминологией. Любой из них скажет вам, что реприза состоит из "подачи", "отбивки" и - если получится - "добивки". Признаемся, нам эти слова тоже как-то ближе, а потому мы, с вашего позволения, в дальнейшем будем пользоваться именно ими.)

Вот на этом, в принципе, можно было бы закончить столь нудное иссле­дование и идти тоннами сочинять шутки, хотя, в этом не было бы уже никакой необходимости, поскольку мы и сегодня смеялись бы до упаду над шутками Аристофана или, на худой конец, Бокаччо, - если бы не одно "но". Если бы не главная "трагедия юмора", благодаря которой через каждую пару-тройку поко­лений произведения даже самых блистательных юмористов, над которыми со­временники смеялись до слез, не превращались в занимательную, но уже не очень смешную литературную классику, освобождая, в то же время, жизненное пространство для новоявленных "шелкоперов".

Да и с самим по себе парадоксом пора окончательно разобраться. Ведь если суть юмора только в нем, то - берем парадокс:

Электрон одновременно является и частицей, и волной.

И мучительно соображаем, почему не смешно?

А дело всего лишь в том, что парадокс сам по себе является необходи­мым, но недостаточным условием создания репризы.

 

Над кем смеетесь?

 

- Надо выгодно пошутить про Маслякова! - А что ты нашел смешного в Александре Васильевиче?

"Служебный вход ", Курск

Не будем на этот раз долго интриговать. Стыдно перед Н.В.Гоголем, ко­торый устами Городничего раз и навсегда установил главную заповедь юмори­ста:

Над кем смеетесь?.. Над собой смеетесь!

Действительно, нам, в принципе, глубоко плевать на спартанского царя Анталкида. Читая этот древний анекдот, мы лихорадочно ищем аналоги в окру­жающих нас сегодня персонажах, ищем параллели с нынешними ситуациями. И если не находим, разочарованно говорим: "Ну и что же здесь смешного?!" Хотя ведь парадокс из фразы за две с половиной тысячи лет никуда не делся! И мы готовы это немедленно продемонстрировать!

Чтобы понять, почему эпическое произведение Данте называется "Божественной комедией", нужно по уши влезть в историю флорентийского об­щества XIII века (оно нам надо?). Чтобы понять, почему современники смеялись над бесконечным описанием трапез героев Рабле, нужно вспомнить, что обжор­ство в те времена считалось большим грехом, чем прелюбодеяние! Но теперь-то - не смешно, черт возьми, хотя необычная ситуация по прежнему налицо!

Но вернемся, все же, в век двадцатый. В 40-ые годы ходил такой анекдот:

Сталин после банкета в Большом Театре раздухарился и решил сам сесть за руль. Перед въездом в Кремль его останавливает патруль и лейте­нант, заглянув внутрь, естественно, падает в обморок. Майор подбегает, при­водит его в чувство и спрашивает:

- Что такое? Кто там едет?

- Не знаю, кто там едет, но шоферу него - Сталин!

Мы привели этот пример, потому что вы его почти наверняка слышали в 90-ых - только про Ельцина, который врезался в машину с "новыми русскими". Все верно! Чего же пропадать хорошему парадоксу? Его рассказывали, между прочим и про Хрущева, и про Брежнева. Но нынче - это все фигуры историче­ские, а Ельцин - вот он каждый день по телевизору, да и "братва" - тоже персо­наж, увы, не из мифологии.

Впрочем, мы можем немедленно попробовать самостоятельно продемон­стрировать, что сам по себе парадокс не устаревает. Возьмем для примера ту же историю с Анталкидом.

Представьте себе:

В КВНовскую линейку выходит экзальтированная девушка и, прерывая рядом стоящего парня, начинает верещать:

- Подождите! Дайте мне сказать! Как я люблю Маслякова! Он такой хороший, он такой умный, он такой талантливый...

Парень некоторое время на нее тупо смотрит, а потом говорит:

- Девчонка, ты чего? Я его чего - ругал?..

Можно пойти и дальше в использовании этой же парадоксальной конст­рукции (именно конструкции, а не конкретной фразы) для сочинения доморо­щенного анекдота:

На трибуне стоит коммунист и скандирует: - Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!

Мимо трибуны проходит "новый русский", который, дождавшись, пока у того кончится дыхание, спрашивает:

- Слышь, братыла, я не понял, а он чо - умер?

Шедевров у нас, надо думать, не получилось, но согласитесь, что стало несколько смешнее. Потому что мы использовали только что второй закон юмора: шутка должна иметь бытовую актуальность. Говоря иными слова­ми, в ней должен быть объект социальной критики. Причем понимается это чрезвычайно широко - от тещи до президента, от конкретного человека до обобщенного образа или литературного героя. Объектом также может быть и какое-то явление в целом. (Кстати, литературные герои как раз олицетворяют, как правило, некое социальное явление.) Важно, чтобы этот объект был узнава­ем читателем или зрителем почти на уровне стандарта, чтобы он был близок ему, чтобы он его волновал и даже тревожил! Да, да - чем тревожнее проблема, которая будет затрагиваться в шутке, тем охотнее человек будет смеяться!

(Тут, правда, есть одно очень важное "но". Есть слишком больные темы, и есть темы святые, сам факт публичного вышучивания которых невозможен. По­добная шутка может вызвать у зрителя просто шок. (В психологии это называет­ся "запирающей реакцией" или "ступором", - когда получаемая информация приходит в резкое противоречие со всей предыдущей.) Поэтому, скажем, шутки на темы Великой Отечественной Войны стали возможны лишь в последние не­сколько лет, когда для большинства поколений она превратилась в легенду. По­этому можно сколько угодно шутить над древними богами, но нельзя трогать современной религии и уж, тем более, чужого вероисповедания. Ну, и понятно, надеемся, что ни в коем случае нельзя касаться современных войн и кровавых катастроф.)

С другой стороны, обшучиваемая проблема в первую очередь должна волновать того, кто шутку сочиняет. Здесь уже срабатывает универсальный за­кон литературы: писать можно только о том, что знаешь, а лучше всего - о том, что сам пережил. И потому - не зря говорят, что научиться хорошо смеяться может только тот, кто умеет плакать. А большинство юмористов - люди с очень ранимой душой и даже с трагическим миросозерцанием...

(И - опять же - необходимо небольшое отступление от ортодоксального восприятия этого тезиса. Повседневная КВНовская практика заставляет иногда "просчитывать" репризы на тему, достаточно далекую от вас, но актуальную для конкретной аудитории. Например, выступая перед спонсорами, вам наверняка захочется пошутить про бизнес, о котором вы можете иметь довольно смутное понятие. Да и жюри чаще всего состоит из людей более старшего поколения, ко­торых могут волновать иные темы, чем вас. Другое дело, что при прочих равных условиях лучшую шутку на ту же тему напишет тот, кто в ней лучше разбирает­ся.)

Важно понять, что актуальность - понятие очень широкое: и политиче­ское, и географическое, и даже, простите, физиологическое. Совершенно необя­зательно все время выворачивать душу наизнанку политическими реалиями международного масштаба. Можно просто оглядеться вокруг. Самый актуальный персонаж - тот, который просто находится рядом. Вот почему в КВНе так много шуток про А.В.Маслякова (да и авторы грешным делом использовали этот при­ем в своем примере). Просто шутить про Маслякова на КВНовской сцене вы­годно, потому что он всегда актуален. Ну а следующими по актуальности собст­венных образов идут, разумеется, постоянные члены жюри.

Наконец, чрезвычайно заманчивой является физиологическая актуаль­ность - тут уж и ближе - некуда, и известно - каждому. Но чрезвычайная заман­чивость скрывает за собой и чрезвычайную опасность. Потому что такие шутки с одной стороны, конечно, понятны наиболее широкой аудитории, но с другой стороны почти всегда оказываются неудачными. И причина этого - в третьем и, слава Богу, последнем законе юмора: шутка подразумевает новизну умозак­лючения. И достигается эта новизна в свою очередь или новизной темы, или новой конструкцией парадокса,

Теперь понятно, почему КВНщики буквально набрасываются на каждый новый актуальный факт: будь то очередной политический кризис, новая реклама или новый шлягер. Новая тема легко "обшучивается". Новизна обеспечена даже при использовании известной конструкции парадокса. А теперь представьте се­бе, насколько сложно сочинить новую шутку про "задницу", если ее забавное устройство наверняка обнаружил еще Адам, причем сразу же после сотворения. Сложно, но можно! Как, собственно, можно придумать шутку вообще на любую тему.

Вот и попробуем выяснить, как, собственно, можно придумать шутку? Как смеетесь?

Все новое - это хорошо запрещенное старое.

Московский химико-технологический институт

Ну что ж, попробуем воспользоваться накопленным теоретическим бага­жом, чтобы приобрести какие-нибудь практические навыки. Иначе все преды­дущие мучения были бы бессмысленны.

Начнем с того, что пошутить "вообще" практически невозможно. В жиз­ни шутки всегда рождаются "по поводу", а для сцены придумываются "на тему". Первая тема, которая всегда оказывается под рукой - это, собственно, заданная тема конкурса. Как бы эта тема ни формулировалась, она наверняка подразуме­вает какое-то достаточно крупное общеизвестное явление, из которого можно вытащить явления более частные, но тоже общеизвестные (то есть актуальные).